Гады

Денис Пожидаев

Гады

Пролог

В начале седьмого за окном была ещё ночь — декабрьская, чёрная, без снега. Тамара проснулась раньше, чем заплакал сын. Так бывало уже третий месяц: будто внутри у неё завели будильник, который звенел за полминуты до его писка. Она нашарила тапки, сунула ноги в холодное и пошла на кухню с бутылочкой.

На кухне третьего этажа горела одна лампочка — та, что над раковиной. Остальные две давно перегорели, и комендантша обещала заменить их ещё с осени. Тамара открыла кран. Вода сначала пошла ржавая, потом светлая. Она наполнила ковшик, поставила на плиту, повернула ручку. Ручка щёлкнула. Тамара чиркнула спичкой.

Газ зашипел и вспыхнул синим кольцом.

Трубы в общежитии никогда не молчали. Они постукивали, вздыхали, иногда в них начинало что-то бежать сверху вниз, будто весь дом разом шёл в уборную. К этому привыкаешь за неделю. Тамара привыкла за три дня.

Но сейчас было тихо.

Она стояла над ковшиком и слушала эту тишину. Вода в стояке не бежала. Батарея под окном не щёлкала. Не скрипел пол наверху, на четвёртом, где всегда кто-нибудь ходил — там жили с детьми, там ночью вечно шаркали, кашляли, ругались шёпотом.

Ничего.

Тамара подняла глаза на потолок. Серый, в жёлтых разводах, с трещиной от лампы к углу. Обычный потолок.

Ей почему-то показалось, что наверху кто-то есть — прямо над ней. Не ходит, не дышит громко. Просто сидит там и слушает, как она греет молоко.

Вода в ковшике тихо заворчала.

Тамара выключила газ, сунула бутылочку в тёплое, подержала, проверила на запястье. Пошла обратно, стараясь не шлёпать тапками. У двери обернулась.

Над раковиной горела лампочка. Капнул кран.

Наверху так ничего и не скрипнуло.

Часть первая. Два года

Предложение Виктору Соколову сделали в кабинете, где пахло лаком для пола и мокрыми зонтами, хотя дождя не было уже неделю.

Председатель жилищной комиссии Борис Аркадьевич разложил перед ним бумаги. Одна скользнула за край стола; он придержал её ладонью.

— Ты посмотри, Виктор Палыч, — сказал он. — Дом на северной стороне. Сдача — восемьдесят девятый, край — девяностый. Трёхкомнатная, улучшенная. Кухня девять метров. Девять! Ты на своей кухне где сидишь?

— На табуретке, — сказал Виктор.

— Вот. А там будешь сидеть на стуле.

Виктор улыбнулся, но бумаги трогать не стал. Он двадцать лет возился с аппаратурой и не любил соглашаться, не разобравшись.

Суть была простая. Их однокомнатную ведомственную квартиру, где вчетвером приходилось жить на восемнадцати метрах, Соколовы возвращают заводу. Заводу эта квартира нужна сейчас — под молодого специалиста, которого сманили из Ленинграда. За это Виктора ставят в первую очередь на новый дом. А на переходное время семье дают изолированную комнату в семейном общежитии на Кирова. Не койку, не угол — комнату.

— Года два, — сказал Борис Аркадьевич. — Ну, может, чуть больше. Профком в курсе, директор в курсе, я тебе при всех говорю.

— А если чуть больше — это сколько?

— Виктор Палыч. Ты меня сколько лет знаешь?

Виктор знал его одиннадцать лет. Столько же, сколько было Максиму. Борис Аркадьевич выбил ему когда-то эту однокомнатную, когда Ирина ходила беременная и они снимали угол у старухи в Горячеводске.

— Общежитие, — сказал Виктор. — Там же…

— Там люди живут. Наши, заводские. Не общага пэтэушная — семейная. Кухня общая, это да. Зато два года — и ты человек.

Виктор вышел на улицу, закурил и долго смотрел на Машук. Гора стояла над городом тяжёлая, как спящее животное, и телевышка на ней торчала иголкой.

Два года. Максиму будет тринадцать. Лене девять. У Лены будет своя комната. У Максима — своя, и он наконец перестанет спать на раскладушке между стеллажом и шкафом.

Вечером он сказал Ирине:

— Два года потерпим. Зато потом будем жить как люди.

Он сам потом не мог вспомнить, откуда взялась эта фраза. Сказал — и уже не захотел брать её обратно.

* * *

Максим узнал о переезде на кухне, за ужином, и первое, что он спросил, было не «куда» и не «когда».

— А их можно взять?

Отец поставил кружку. Мама посмотрела на отца. Лена, которая до этого строила из хлеба домик, замерла с крышей в руке.

— Возьмём, — сказал отец.

— Всех?

— Всех.

— А если там нельзя?

— Максим. Они у тебя в комнате будут стоять, не в коридоре. В своей комнате человек может держать что хочет.

— Кроме свиньи, — сказала мама.

— Кроме свиньи, — согласился отец. — Свинью нельзя.

Лена захихикала и уронила крышу в суп.

Максим не засмеялся. Он смотрел на отца, пытаясь понять, говорит тот всерьёз или просто так, чтобы закончить разговор. У взрослых бывало такое «возьмём», которое потом оказывалось «ну ты же понимаешь».

— Пап, а стеллаж?

— Стеллаж разберём и соберём. Я его сам делал, соберу.

Это была правда. Два года назад, когда у Максима появился Мизгирь, отец сначала ругался, потом неделю ходил вокруг банки, в которой сидел паук, и наконец сказал: «Так нельзя. Если уж держишь, держи по-человечески». Он принёс с завода стекло, силикон, куски оргстекла и сделал три настоящих террариума с крышками на петлях. На каждую крышку поставил латунную защёлку, тугую, с щелчком. Защёлки он выточил сам, в обед, на участке.

— Чтоб никакая тварь не открыла, — сказал он тогда. — Ни изнутри, ни снаружи.

Мама сказала, что он сошёл с ума. Отец сказал, что если в доме будет паук, то пусть лучше будет паук в нормальном стекле, чем паук под диваном.

Максим до сих пор помнил, как отец, закончив третью крышку, щёлкнул защёлкой, послушал и кивнул сам себе.

— А там душ есть? — спросила Лена.

— Есть.

— А ванна?

— Ванны нет.

Лена подумала.

— А Глашу где купать?

Глаша ещё не называлась Глашей. Лена дала ей имя позже, в первый вечер на новом месте. Но теперь, вспоминая тот ужин, Максим всегда слышал, что Лена сказала именно так.

* * *

Общежитие стояло торцом к улице: пять этажей серого кирпича, балконов нет, над входом — козырёк с отбитым краем. Во дворе — две лавки, сушилка для белья и тополь, у которого кто-то ободрал кору по кругу на уровне пояса.

Грузовик от завода подогнали в последнюю субботу августа. Отец с шофёром носили мебель, мама носила узлы, Лена носила свою подушку и отказывалась отдавать её кому-либо. Максим носил террариумы. Сам. По одному. Каждый — обёрнутый в старое одеяло, прижатый к груди, как торт.

— Малой, давай подсоблю, — сказал на лестнице какой-то мужик в майке.

— Не надо, — сказал Максим. — Спасибо.

Мужик посмотрел на свёрток, пожал плечами и пошёл вниз, звякая авоськой с пустыми бутылками.

Четвёртый этаж. Длинный коридор, крашенный до половины зелёным, выше — побелка. Линолеум в коридоре был вытерт до серой основы посередине, как тропинка. Двери блоков — четыре, с номерами, написанными краской от руки: 41, 42, 43, 44.

Им достался сорок третий.

За дверью блока пахло сразу всем. Жареным луком, хлоркой, варёной капустой, табаком, мокрым бельём, чем-то сладковатым и затхлым, что шло из угла, где стояли вёдра. Сразу налево — дверь туалета с нарисованным мелом человечком. За ней — душевая: кафельная, в рыжих потёках, с деревянной решёткой на полу и трапом посередине. Максим заглянул туда и сразу почувствовал сырость: лицо стало влажным, будто он сунул его в погреб.

Дальше коридорчик выводил в кухню.

Кухня была большая, больше их старой квартиры. Три газовые плиты вдоль стены, эмаль на них пожелтела и была прожжена у конфорок. Над плитами — стена, покрытая чем-то липким и тёмным, до самого потолка. Две раковины. Пять столов, у каждого — своя клеёнка: одна в красную клетку, одна с вишнями, одна белая в дырках от сигарет, одна зелёная, а пятый стол был голый, серый, со следами от кружек.

— Это наш, — сказала мама и положила сумку на голый стол.

Вокруг кухни — пять дверей. Пять комнат. Их — крайняя, у окна.

Комендантша, Зоя Фёдоровна, большая, в синем халате и с ключами на резинке, открыла им дверь и сказала:

— Живите. Батареи с пятнадцатого октября. Душ по графику, график на стене. Газ за собой выключать. Тараканов не разводить.

— А они уже есть, — сказала Лена и показала пальцем.

По стене над раковиной неторопливо бежал рыжий таракан. Усы у него были длиннее туловища.

— Это не разводить, — сказала Зоя Фёдоровна. — Это они сами.

Комната была метров двенадцать. Окно выходило во двор, на тополь. Обои — серые с золотыми лилиями, у пола отстали. На подоконнике кто-то оставил пустую банку из-под майонеза с окурками.

Отец собрал стеллаж к вечеру, у дальней стены, подальше от окна, чтобы солнце не жарило. Максим поставил террариумы. Слева — Мизгирь. Посередине — Стрелка. Справа — будущая Глаша.

Он проверил все три защёлки. Каждая щёлкнула.

Потом он сел на пол и долго смотрел, как Мизгирь, выбравшись из норы в углу, медленно обходит стекло по кругу. Паук ставил лапы осторожно, будто пробовал, крепкий ли под ним пол. На новом месте он всегда так делал. Проверял.

— Ну? — сказал отец из дверей. — Живём?

— Живём, — сказал Максим.

* * *

Ирина начала готовить первый ужин в семь, и к половине восьмого знала о соседях больше, чем о некоторых своих подругах.

Первой вышла женщина из комнаты напротив — высокая, с короткой стрижкой и в переднике, отглаженном так, что на нём были стрелки.

— Крылова Галина, — сказала она. — Вы на средней не варите, там кран подтекает, запах идёт. Вот эта ваша будет, крайняя, правая две конфорки. Мы так поделили, пока пустая стояла. Если не против.

— Не против, — сказала Ирина.

— Там на стене график. Дежурство по кухне — неделя. Пол, раковины, плиты. Мусор выносим по очереди. Я вас вписала со следующего понедельника, чтоб осмотрелись.

— Спасибо.

— Да не за что. Порядок должен быть, иначе тут через месяц джунгли.

Она говорила чётко, как по бумаге, но у плиты вдруг повернулась к Ирине и сказала другим голосом:

— Вы, если соли не будет или спичек — стучите. Не стесняйтесь. Мы все тут так.

Потом из дальней комнаты выкатился мальчик лет пяти в колготках и майке, пробежал через кухню, как паровоз, и врезался Ирине в ноги.

— Юрка! — За ним вышла молодая женщина с тетрадками под мышкой. — Юра, ну что ты. Извините, пожалуйста. Лаптева, Нина. Он у нас как заведённый.

Юрка стоял, задрав голову, и смотрел на Ирину. Она придержала его за плечо, чтобы он снова не налетел на плиту.

— А у вас мальчик есть? — спросил он.

— Есть. Большой.

— Большой — это сколько?

— Одиннадцать.

Юрка подумал и сказал с уважением:

— У-у.

Нина засмеялась, извинилась ещё раз, сказала, что проверяет тетради первоклашек и что ей срочно нужен чай, иначе она кого-нибудь убьёт. Потом покраснела, будто сказала что-то лишнее при чужом человеке.

Около восьми в кухню вошли двое мужчин. Один — плотный, со щетиной на щеках, в спецовочной рубашке. Второй — худой, в клетчатой, с газетой. Плотный кивнул Ирине и сразу стал говорить худому что-то про наряды и про то, что у мастера на участке мозги, как у курицы. Потом спохватился:

— Орлов Николай. Это я про другого мастера. Сам я тоже мастер.

— Он мастер ругаться, — сказал худой. — Крылов. Сергей.

Николай хмыкнул, забрал у Сергея газету и ушёл курить к форточке.

Его жена, Людмила, вышла позже — полная, с добрым растерянным лицом и руками, от которых пахло селёдкой. Работала она в гастрономе на углу и сразу сказала Ирине, что если нужна будет колбаса, то пусть обращается, только тихо.

Пятой дверью долго никто не хлопал. Потом она открылась, и оттуда вышла женщина — худая, с тусклыми волосами, собранными в хвост, в халате поверх свитера. Она кивнула, быстро набрала в чайник воды и так же быстро ушла, не сказав ни слова. Только в дверях обернулась:

— Белова. Валентина. Вы… здравствуйте.

За ней из комнаты выглянула девочка лет восьми, в белых гольфах, с таким же тусклым хвостиком. Увидела Лену, которая сидела на табурете у их стола, и тихо сказала:

— Привет.

— Привет, — сказала Лена.

Через минуту они уже сидели вдвоём на одном табурете.

Хозяин пятой двери появился, когда Ирина уже снимала котлеты. Он вошёл широко, толкнув дверь плечом, пахнущий улицей и портвейном. Крупный, в расстёгнутой куртке, с мокрыми от пота волосами.

— Ё, — сказал он. — Новые!

— Соколовы, — сказала Ирина.

— Белов Геннадий. Гена. Хозяюшка, а котлетки у вас какие?

— Свиные.

— Свиные, — повторил он с нежностью. — Ну, живите. Живите, соседи. Если кто обидит — ко мне.

Он хлопнул ладонью по её столу, так что подпрыгнула крышка на сковородке, и ушёл в свою комнату. Через минуту оттуда донёсся его голос — громкий, спокойный, просто громкий. Потом тише. Потом заработал телевизор.

Галина у плиты чуть заметно поджала губы. Ирина решила, что ничего не видела.

Ирине понравились соседи. Галина дала ей спички, Нина подвинула чайник, Людмила спросила, нужна ли завтра колбаса. Она принесла сковородку в комнату и сказала Виктору: «Ничего, проживём».

* * *

Лена сидела на полу, поджав ноги, и держала в кулаке спичечный коробок, внутри которого что-то шуршало.

— Не раздави, — сказал Максим.

— Я не давлю. Я держу.

В коробке сидели три таракана. Максим поймал их на кухне, пока все ужинали, — ловил ловко, двумя пальцами, одним быстрым движением, как ловят муху. Лена смотрела и визжала шёпотом.

— Она же их не будет, — сказала Лена. — Они противные.

— Для тебя противные. Для неё — котлеты.

Максим открыл защёлку правого террариума. Щёлк. Крышка поднялась.

Жаба сидела в углу, у плошки с водой, толстая, серо-коричневая, вся в пупырышках. Передние лапы она поджала под себя. Золотые глаза с чёрной горизонтальной щелью смотрели в стену.

Максим вытряхнул одного таракана на мох. Таракан побежал.

Жаба не шевельнулась. Лена наклонилась ближе.

— Она не видит.

— Видит. Ждёт.

Таракан добежал до середины и остановился, шевеля усами. Жаба едва повернула голову. Лена моргнула — и таракана не стало. Жаба сглотнула, закрыв глаза. Глаза у неё при этом втянулись внутрь головы.

— Ой, — сказала Лена. — Она глаза проглотила!

— Она ими глотать помогает. Давит сверху.

— Правда?

— Правда.

Лена засмеялась так, что пришлось зажимать рот. За стенкой, у Крыловых, кто-то постучал.

— Она на Глашу похожа, — сказала Лена шёпотом. — У нас в садике была нянечка тётя Глаша. Она тоже так сидела. И тоже всё ела.

— Ну, пусть будет Глаша.

— Глаша, — сказала Лена жабе. — Глаша, ты будешь у нас всех тараканов есть. Тут их много. Тут тебе столовая.

Второго таракана Глаша съела быстрее. Третий долго бегал у стенки, пока она не повернулась к нему и не слизнула с мха.

Потом Максим подвёл Лену к Мизгирю. Паук сидел у выхода из норы — большой, мохнатый, коричневый, с тёмным пятном на спине. Лена всегда говорила, что он красивый, и никто, кроме Максима, ей не верил.

— Смотри, — сказал Максим. — Только тихо.

Он легонько постучал ногтем по стеклу. Мизгирь не повернулся. Максим постучал по деревянному стеллажу, сбоку, еле-еле. Паук сразу приподнялся на передних лапах и развернулся в ту сторону.

— Видишь? Он глазами почти не видит. Он слушает.

— Чем?

— Ногами. У него на ногах волоски. Он чует, кто идёт, как пол дрожит. Он тебя слышит, когда ты ещё в коридоре. Я его потому и поймал. Шарик над норой качаешь — он думает, что там кто-то бегает. Он же не видит, что это шарик. Он только слышит, что наверху движется.

Лена посмотрела на свои ноги в носках. Потом на пол.

— А я могу так?

— Не можешь. Ты человек.

— Жалко, — сказала Лена.

Со Стрелкой было иначе. Лена её боялась — не визжала, не кричала, а просто отходила на шаг и брала Максима за край рубашки. Стрелка была длинная, тонкая, как карандашный росчерк, серо-оливковая с полосками вдоль спины, и двигалась так быстро, что её трудно было проследить глазом. Максим кормил её ящерицами, которых ловил на склонах Машука и держал в отдельной банке.

— Не смотри, если не хочешь, — сказал он.

— Я смотрю.

Он опустил ящерицу пинцетом. Стрелка не бросилась сразу. Сначала она замерла, подняв голову, и так застыла, что стала похожа на сухую ветку. Потом — удар. Ящерица забилась у неё во рту.

Максим начал считать. Тихо, одними губами.

— Ты что? — прошептала Лена.

— Считаю. Она не душит. Она держит и ждёт. У неё яд слабый, только для ящериц. Ждёт, пока подействует.

Лена закрыла глаза ладонями, но пальцы раздвинула.

— …семнадцать, восемнадцать, девятнадцать.

Ящерица перестала дёргаться.

— Всегда на девятнадцати, — сказал Максим. — Ну, почти всегда. Один раз на двадцать трёх было. Ящерица большая попалась.

— Ей больно?

Максим подумал.

— Не знаю, — сказал он. — Наверное. Но Стрелка же не виновата. Она так ест. Ей по-другому нельзя.

Лена смотрела в щель между пальцами. Стрелка медленно, упрямо, толчками заглатывала ящерицу, и в комнате было так тихо, что было слышно, как у Беловых за стеной бормочет телевизор, а в кухне капает кран.

— Макс, — сказала Лена. — А они тебя любят?

— Кто?

— Ну, они. Глаша. Мизгирь. Стрелка.

— Нет, — сказал Максим. — Они не умеют.

— А ты их?

Он закрыл защёлку. Щёлк.

— А я умею, — сказал он.

Ночью Лена долго не могла уснуть на новом месте и слушала общежитие. Кто-то шёл по коридору в туалет, шаркая. Кто-то кашлял. Где-то далеко, внизу, заплакал младенец, и плакал долго, пока его не успокоили. Трубы вздыхали. Лена лежала и думала, что у Мизгиря на ногах волоски и что он сейчас слышит всё это гораздо лучше, чем она.

Ей это почему-то понравилось.

Часть вторая. Гады

Галина Крылова не боялась ни крыс, ни мышей, ни пьяных, ни начальства. На ОТК её боялся весь сборочный цех: она могла завернуть партию из-за одного кривого винта и не краснела, когда на неё орали. Но когда в сентябре Таня прибежала с горящими глазами и сказала «мам, а у Соколовых змея ящерицу ест, пошли смотреть», у Галины похолодели ладони.

Она не пошла.

Вечером, когда все уснули, она сидела на кухне с чаем и вспоминала то, что не вспоминала много лет.

Станица под Георгиевском. Июль. Ей девять. Соседский Колька, рыжий, конопатый, на год старше, полез в копну за мячом. Потом вылез, сел на землю и посмотрел на свою руку с интересом, как на чужую. Рука у него была красная и толстая. Потом он заплакал. Потом его везли на телеге, потому что машины в колхозе не было, и Галина бежала за телегой до самой дороги, а его мать кричала на лошадь.

Колька выжил. Но рука у него так и осталась тонкой, как палка, и в армию его не взяли.

Гадюка была длиной с Галинин локоть. Та, что у Соколовых, — длиннее.

Утром она подкараулила Ирину у плиты.

— Ира. Можно я скажу, только вы не обижайтесь.

Ирина обернулась. У неё было усталое лицо после суток в поликлинике, и Галине на секунду стало стыдно, что она лезет. Но только на секунду.

— Дети к вам бегают. Моя, Дима орловский, Катька Белова. Лаптевский малой рвётся. Им интересно, я понимаю. Но это же змея. Это паук ядовитый. Это жаба эта…

— Жаба не опасная.

— Ира, она ядовитая. Я читала.

— Если её облизать — может быть, — сказала Ирина и тут же пожалела, потому что лицо Галины стало жёстким.

— Я серьёзно говорю. Тут дети. Маленькие. Юрке пять. Он пальцы везде суёт. Если что случится — кто отвечать будет? Вы? Вы же на работе. Ваш Виктор на смене. Ваш сын в школе. А змея тут.

Ирина поставила ложку.

— Галя. Там стекло, крышки, замки. Муж делал. Её оттуда никто не достанет. Она сама оттуда не вылезет.

— Всё когда-нибудь в первый раз.

Они помолчали. На плите у Галины закипел чайник и засвистел, тонко, противно. Галина сняла его, и свист оборвался.

— Давайте так, — сказала Ирина. — Дети к Максиму заходят только когда кто-то из взрослых дома. Я ему скажу. И крышки он не открывает при них. Кормит — сам, без зрителей.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо, Ира. Вы не думайте, я не против вашего мальчика. Он у вас хороший. Вежливый. Просто…

— Я понимаю.

Про Кольку Галина Ирине не рассказала.

Вечером Таня спросила, почему ей больше нельзя к Максиму. Галина сказала: потому что. Таня надулась и полвечера громко делала уроки, хлопая учебниками.

* * *

Дима Орлов впервые пришёл к Максиму ещё в первую неделю — постучал, спросил «а можно посмотреть», и потом стоял у стеллажа с открытым ртом минут двадцать. Он был одного роста с Максимом, но тоньше, с оттопыренными ушами и привычкой шмыгать носом, когда волновался.

— А её можно подержать? — спросил он про Глашу.

— Можно. Только потом руки помой. И в глаза не лезь.

Дима держал Глашу обеими ладонями, как держат воду, чтобы не пролить, и дышал ртом. Глаша сидела у него в руках спокойно, тяжело, как мешочек с песком, и смотрела в окно.

— Она тёплая, — сказал Дима удивлённо.

— Это ты тёплый. Она от тебя греется.

— А я думал, они холодные.

— Они такие, как вокруг. Какая погода, такие и они.

Дима подумал.

— Удобно, — сказал он.

После разговора мамы с тётей Галей Дима всё равно приходил, но только когда Ирина или Виктор были дома. Он стучал вежливо, два раза, и всегда говорил «здрасьте» в сторону комнаты, даже если там никого, кроме Максима, не было.

Андрей, его старший брат, не приходил. Андрею было тринадцать, у него пробивались усы, и ему было не до пауков.

— О, Дроздов, — сказал он Максиму в коридоре. Не зло. Скорее так, как говорят «привет» ребятам из параллельного класса. — Слышь, Дроздов. «В мире животных» уже кончилось? А правда, что твоя змея людей жрёт?

— Она ящериц ест.

— А если я тебе ящерицу принесу — покажешь?

— Не покажу.

— Жмот.

Андрей толкнул его плечом, несильно, и пошёл дальше. Максим дождался, пока тот свернёт за угол.

В школе была Таня Крылова. Она сидела на третьей парте у окна и, когда Максим проходил мимо, громко шептала подругам:

— Осторожно, Дроздов идёт. Сейчас паука из кармана достанет.

Подруги визжали. Максим проходил мимо. Один раз он остановился, достал из кармана платок и медленно стал его разворачивать. Визжали уже по-настоящему. В платке ничего не было. Даже учительница засмеялась.