По мере поступления вводных. Пока ты ждала

Демид Дубровский

По мере поступления вводных. Пока ты ждала

Накануне

Сообщение пришло в 17:58. «Сбор на базе через 2 часа. Быть всем.»

Без приписок, потому что в них не было нужды.Без пояснений, как всегда.

Я прочитал сообщение и убрал телефон в карман, не стал перечитывать. Такие послания не меняются, если к ним возвращаться снова и снова – их суть от этого не становится яснее.

Машина стояла во дворе с ещё не заглушенным двигателем. Поворотник щёлкал монотонно, хотя я уже никуда не поворачивал. Я сидел за рулём, держась за него крепко, и слушал мотор. Он работал ровно, почти убаюкивающе. Спокойно, так, будто в мире всё именно на своих местах, и ничто не могло нарушить этот порядок.

Во рту было сухо, как после долгого разговора на морозе. Плечи тянуло вниз, словно разгрузка уже висела на них, наливаясь тяжестью.

Я выдохнул медленно, пытаясь сбросить напряжение. Потом ещё раз, глубже. Но обычные приёмы не сработали – тело не слушалось, оно уже знало то, что сознание ещё пыталось игнорировать.

Мне месяц как исполнилось двадцать четыре года. И девять месяцев – как я в «Альфе».

Смешная, неполная цифра – девять. Почти год, но не год. Почти опыт, но ещё не опыт. Почти право считать себя своим среди своих, но не право. Почти – это слово, которое здесь не любят, потому что оно не оставляет места для сомнений, но и не даёт уверенности.

Подъезд пах чужой, далёкой от меня сейчас едой и нормальной, размеренной жизнью. Котлеты, стиральный порошок, что-то сладкое, возможно, выпечка. Запахи людей, которые сегодня вечером будут спорить из-за телевизора или планов на выходные и не будут знать, что завтра, возможно, проснутся в другой, изменившейся реальности.

Я открыл дверь ключом, привычным движением.

Рита была на кухне. Мыла посуду, и вода стекала с её пальцев тонкими, блестящими струйками. Она обернулась на звук и посмотрела на меня внимательно, изучающе, но пока без тени тревоги. Пока ещё.

– Ты рано, – сказала она обычным, домашним голосом.

– Отпустили пораньше, – ответил я. Это было почти правдой, лишь небольшим искажением фактов.

– Будешь есть? Ужин готов.

– Да, поем.

Она поставила передо мной тарелку. Борщ был горячий, от него поднимался пар. Я ел медленно, без настоящего аппетита, но старался не показывать этого. Дом, его забота, не должны были чувствовать, что их усилия напрасны. Иногда мне казалось, что она знает меня дольше, чем я сам себя знаю, хотя мы были вместе всего несколько месяцев.

– Ты какой-то не здесь сегодня, отстранённый, – сказала Рита, глядя на меня.

– Просто устал, – ответил я.

– Опять устал?

Я лишь кивнул в ответ, не находя других слов. Я ещё ничего не знал наверняка. Ни насколько всё это окажется серьёзным. Ни куда предстоит отправиться. Ни зачем именно сейчас.

Но знал одно – что-то начинается, что-то неизбежное. Тело понимало это раньше головы, кожей ощущая приближение перемен.

Она села напротив, за стол. Смотрела не прямо в глаза, а чуть в сторону, мимо – так смотрят, когда боятся задать лишний, прямой вопрос, потому что ответ на него может оказаться неприятным или тяжёлым.

– Как прошёл твой день? Что было?

Я пожал плечами, разводя руками.

– Пока не прошёл ещё, день. Он всё ещё продолжается.

Это была чистая правда, без намёка на шутку.

Она вздохнула тихо и улыбнулась – коротко, привычно, той улыбкой, что часто заменяет слова.

– У тебя всегда так, всегда этот день ещё не закончен.

Я посмотрел на её руки, занятые складыванием салфетки. Маленький, почти заживший порез на указательном пальце – от ножа, от спешки, от обычного домашнего дня. Такие порезы быстро проходят, не оставляя следов. Но почему-то именно они, эти мелкие бытовые отметины, запоминаются надолго.

– Меня вызвали, – сказал я наконец, прорывая тишину.

– Сейчас? Прямо сейчас?

– Через два часа. На сбор.

Она кивнула, приняв информацию. Без резких движений, без видимой драмы. Так выглядят люди, которые давно, может быть, даже не осознавая того, живут рядом с формой, с расписанием, с приказами. Даже если сама эта форма появилась в их жизни сравнительно недавно.

– Ты ничего не знаешь? Ни деталей, ни причин?

– Ничего абсолютно. Пока только время и место.

– Тогда не накручивай себя заранее, не строй догадок.

Я усмехнулся, уголок рта дрогнул.

– Смешная просьба, если честно. Не строить догадок. Обычно это ты делаешь.

– Я совершенно серьёзно, – её голос был спокоен, но в нём слышалась лёгкая напряжённость.

Я подошёл ближе, положил ладонь ей на плечо. Оно было тёплым, живым, домашним. Моим в этом мире, который сейчас казался таким хрупким.

– Это просто сбор, вероятно, плановая проверка или инструктаж, – сказал я. – Может, вообще никуда не поедем.

Мы оба понимали, что я сказал это не для передачи информации, а для создания равновесия, для того, чтобы хоть как-то уравновесить ту незримую тяжесть, что вошла в комнату.

– Напишешь, если задержишься? Хотя бы коротко? – спросила она, и в её голосе прозвучала не просьба, а скорее надежда.

– Постараюсь обязательно. Как только будет возможность.

На базе всё было как всегда, как на многочисленных тренировках. Именно эта обыденность, эта предсказуемость обстановки и настораживала больше всего.

Я положил телефон в сейф, выполняя привычное, почти ритуальное движение. Металл щёлкнул, замок зафиксировался – и целый мир, мир Риты, дома, спокойствия, остался по ту сторону небольшой металлической дверцы.

Люди вокруг здоровались спокойно, размеренно. Без суеты, без лишних, ненужных сейчас разговоров. Кто-то пытался шутить – шутки выходили плоскими, но звучали уверенно. Плохие, натянутые шутки в такой обстановке означали одно: нерв держат, но он уже даёт о себе знать.

Начальник управления зашёл в помещение без спешки, своим обычным шагом. Такие люди никогда не торопятся – они экономят внимание, силы, каждое движение. В помещении стало тише само собой. Не потому что он потребовал тишины. Просто так всегда бывает, когда появляется человек, от которого многое зависит.

Карты на столе не было. Значит, разговор пока что предварительный.

– Пока без деталей, общая информация, – сказал он чётко, без предисловий. – Завтра с утра – полная готовность. Далее информация будет по мере поступления вводных.

– Пятая группа выходит первой.– Сейчас главное другое, – он сделал паузу, не для драматического эффекта, а просто потому, что так он говорил всегда, взвешивая слова. – У вас есть два дня на все сборы.

Пятая – значит, моя. Значит, я.

Это моя первая подобная командировка. Не учебная, не проверка готовности. Настоящая – без права на «ещё не готов», без возможности отложить.

Мне вдруг, остро, захотелось простой воды. Просто чистой, холодной воды. Перед серьёзными, переломными вещами организм всегда требует чего-то элементарного, фундаментального.

После совещания никто не расходился сразу. Люди стояли небольшими группами, молчали или говорили тихо. Курили, смотря в одну точку. Кто-то смотрел в пол, будто там, в узорах на плитке, можно было найти ответы на ещё не заданные вопросы. Все были спокойны. Многие из присутствующих прошли Дагестан. Опыт отпечатался на их лицах и поведении. Никто не нервничал.

Я вышел на улицу, нуждаясь в воздухе.

Февраль выдался на удивление тёплым, почти весенним. Это почему-то злило – тепло не соответствовало внутреннему состоянию, не гармонировало с происходящим.

Домой ехал медленно, не превышая скорость. Спешить было некуда – быстрее ничего не решилось бы, время всё равно текло своим чередом.

Рита сидела в комнате с включённым телевизором, но, казалось, не смотрела его. Она ждала звук ключа в двери, скрипа открывающейся дверцы.

– Всё нормально? – спросила она, как только я вошёл.

– Пока да, всё в порядке. Всё спокойно.

Это было максимально честно из того, что я мог сказать в тот момент.

Ночью я спал урывками, поверхностно. Слышал её ровное дыхание рядом. Иногда оно сбивалось, становилось чуть глубже – значит, она не спала тоже, лежала с открытыми глазами. Мы давно засыпали физически рядом, но всё чаще – порознь мыслями, каждый в своём тревожном мире.

Утром я вышел раньше, чем это было действительно нужно. Не потому что спешил на место. А потому что если оставаться дольше – неизбежно начинаешь объяснять, говорить. А объяснения в такие моменты всегда звучат как оправдания, как попытка смягчить то, что смягчить невозможно.

Во дворе было сыро, пахло талым снегом и землёй. Асфальт тянул холод сквозь подошвы ботинок. Машина встретила меня ровным, знакомым металлическим щелчком – звуком, который никогда не врёт. Я сел на водительское место, положил руки на руль и задержался так на мгновение. Секунды три, не больше. Дольше – было бы уже слабостью, минутной нерешительностью.

Телефон лежал на пассажирском сиденье экраном вниз. Я не смотрел на него. Он и так всё знал, в нём уже была вся необходимая и неизбежная информация.

Я поехал по своим делам, которые вдруг оказались очень важными. Дел было много, и все – рабочие, связанные со службой. Работа в последнее время занимала практически всё пространство жизни. Больше, чем это было необходимо. Больше, чем можно было когда-нибудь вернуть обратно, восполнить.

Я поймал себя на мысли, что мы с Ритой отдалились друг от друга не из-за ссор или недопонимания. А из-за графика, из-за этого вечного цейтнота, который съедал время, предназначенное для простых вещей.

С этим осознанием было сложнее всего справляться.

Подготовка

В оружейке было прохладно – той ровной, технической прохладой, которая не зависит от времени года и наружной температуры. Металл отдавал в ладони спокойным, честным холодом, таким, который не пытается утешить или напугать, а просто существует, констатирует факт своего присутствия без лишних эмоций. Я разложил всё на столе в привычной, выверенной годами тренировок последовательности, почти не задумываясь о порядке: руки знали его лучше головы, мышечная память включалась раньше сознания, и в этом внезапно обнаружилось ощущение опоры, почти иллюзия устойчивости среди всего, что устойчивым не было.

Я начал с оружия не потому, что оно было самым важным, а потому, что в тот момент это оказалось единственным, что не требовало от меня решений, сомнений или выбора – только внимания, сосредоточенности и привычной точности. Всё остальное, что ждало впереди, неизбежно подразумевало какой-то ответ, какую-то реакцию, а к ответам я ещё не был готов, не успел подготовиться внутренне.

Я знал своё оружие по стрельбам, по бесконечным занятиям, по длинным, выматывающим учебным дням, где любую ошибку можно было разобрать потом, спокойно разобрать по пунктам, разложить на составляющие, проанализировать и исправить к следующему разу. Но я не знал его в бою, это оружие. Не знал по-настоящему. Я никогда не проверял его там, где исправлять будет некогда.

Это чувствовалось не мыслью – телом, кожей, тем внутренним напряжением, которое невозможно вызвать искусственно. Как чувствуется вещь, которой ты пользовался много раз, сотни раз, но ни разу – в тот единственный момент, когда от неё зависит не результат, не оценка, не норматив, а само продолжение. Не попадёшь – и не будет второго шанса понять, где именно ты ошибся, в какой момент дрогнула рука или сбился прицел.

Я разбирал оружие медленно, методично, проверяя каждую деталь так, словно делал это в последний раз в тишине, без внешнего давления, без хронометража и контролирующих взглядов. Каждый щелчок был знакомым до автоматизма, каждый звук – правильным, выверенным годами, и всё равно я ловил себя на том, что прислушиваюсь внимательнее обычного, будто хотел запомнить не порядок действий, не алгоритм сборки-разборки, а само состояние – спокойное, собранное, почти стерильное, в котором не оставалось места лишнему.

Для многих здесь, в этом подразделении, я всё ещё был просто молодым. Это слово в наших стенах означало не возраст и не выслугу – оно означало позицию. Тебе не будут объяснять лишнего. Тебя будут проверять – каждый день, каждым действием, каждым взглядом.

Девять месяцев – как я здесь, в «Альфе». Этого срока хватало, чтобы перестать быть откровенно «зелёным», чтобы освоить базу, встроиться в ритм, но недостаточно, чтобы перестать чувствовать на себе оценивающие, изучающие взгляды. Меня проверяли не прямыми вопросами и не заданиями – меня проверяли паузами, тем, как иногда переспрашивали очевидное, как смотрели чуть дольше обычного, как ждали моей реакции в те моменты, когда я ещё не понимал, что меня уже оценивают. Проверяли не моё снаряжение, не железо, которое я ношу, – проверяли меня самого.

Я знал, что мне не простят того, что простят другому, тому, кто прошёл больше, кто успел доказать раньше. Ни лишнего, необдуманного движения, ни запоздалого или неточного решения. Всё, что я делал, каждое моё действие в ближайшие дни должно было стать либо безупречным, либо последним – третьего было не дано. Эта мысль не пугала меня в привычном смысле этого слова – она просто присутствовала, фоном, как дополнительный вес, который постепенно перестаёшь замечать, но который никуда не исчезает, давит на плечи постоянно.

Иногда, в коротких паузах между действиями, между проверкой одного узла и переходом к другому, в голову возвращалась Рита. Не целыми образами, не словами, даже не конкретными воспоминаниями – просто ощущением, почти физическим. Тем, как она в последнее время стала чаще щуриться от света, прикрывать глаза ладонью даже при неярком солнце. Как иногда, садясь за стол, задерживала руку у виска, будто это ничего не значило, будто просто устала. Она говорила об этом спокойно, даже как-то отстранённо, словно речь шла о постороннем человеке, и именно это её спокойствие, эта привычная сдержанность не давали мне покоя больше, чем могли бы дать любые жалобы.

Группник подошёл тихо, почти бесшумно, как умеют только люди с его опытом. Я не услышал шагов – просто почувствовал, что пространство рядом со мной изменилось, уплотнилось, стало другим. Он сказал, что теперь я дронщик, и сказал это так же ровно, так же буднично, как если бы просто обозначил направление дальнейшего движения на маршруте. Без объяснений, без уточнений, без возможности обсудить или отказаться. Просто роль – и срок, в который её нужно освоить.

Я привык чувствовать дистанцию до цели телом, всем корпусом, каждой группой мышц. Здесь, с этим новым снаряжением, тело почти не участвовало – и это было непривычно, почти неестественно.

Я остался один на один с кейсом, пластиковым, ребристым, с тугими замками, которые открылись с сухим, точным щелчком.

Дрон внутри выглядел аккуратным, даже изящным, и от этого казался почти беззащитным, несмотря на всю свою сложность. Слишком лёгким, почти невесомым по сравнению с тем, что я носил обычно. В нём не было привычной тяжести оружия, не было жёстких, надёжных углов, за которые цепляется взгляд и рука. Экран включился, показал карту, побежали цифры, высветилось меню – и в этот момент реальное, объёмное пространство вокруг меня вдруг стало плоским, экранным, лишённым привычной глубины и физики.

Я начал разбираться – методично, с того самого нуля, на который меня поставили. Запускал, поднимал в воздух, сажал, терял сигнал и возвращал его снова. Учился смотреть иначе – не на изображение как на картинку, а на несоответствия в нём. Не на сам объект, который нужно обнаружить, а на пустоты и аномалии вокруг него. Это совершенно не походило на стрельбу, на работу с оружием. Это было похоже на ожидание ошибки – но не своей, а чужой. Той самой ошибки, которую противник совершит, даже не осознавая этого, и которая проявится на экране не сразу, а спустя секунды, которые могут стать решающими.

К утру у меня болели глаза – не от обычной усталости, не от недосыпа, а от постоянного, неослабевающего напряжения, от необходимости удерживать фокус там, где он не удерживался привычными способами. Никто не подходил ко мне, никто не проверял, как идёт освоение. Это молчаливое отсутствие контроля означало только одно: разберёшься – поедешь. Не разберёшься – поедешь всё равно, просто с меньшими шансами.

Я снова вернулся к оружию, когда понял, что начинаю терять внутреннюю опору. Мне нужно было напомнить себе, кем я был до этого дня, до этого кейса, до этой новой роли, в которой я ещё не успел почувствовать себя уверенно. Я проверял всё снова, но уже иначе, не как на плановых занятиях перед сдачей нормативов, а так, как будто впереди не будет возможности исправить что-то потом, переделать, дожать. Я вдруг ясно, почти физически ощутил: всё, чему меня учили два с лишним года – тактике, огневой, взаимодействию, – пока оставалось теорией. Хорошей, выверенной, многократно повторённой, отработанной до автоматизма – но ещё не прожитой по-настоящему, не проверенной там, где цена ошибки измеряется не баллами за упражнение.

Медицина давила иначе, чем оружие. Там вообще не было иллюзии контроля – только ответственность, тяжёлая и прямая, за тех, кто будет рядом.

Про медицину я вспомнил сам, без подсказки. Не потому что так было положено по инструкции, не из чувства долга, а потому что вдруг отчётливо понял: если что-то пойдёт не так, спросить будет не у кого и некогда. Мы с Доком разложили содержимое аптечки не по формальному списку, а по внутренней, понятной только нам двоим логике – по тому, куда тянется рука в первую секунду, когда не смотришь, когда действуешь на автомате, без права на задержку.

Спать уже не имело смысла – организм перешёл в другой режим, где потребность в отдыхе отступила перед необходимостью постоянной готовности. Я сидел и прокручивал в голове порядок действий, возможные сценарии, вероятные сбои оборудования, и где-то между этими техническими, сухими расчётами всё время, снова и снова, всплывала Рита.

Анализы должны были быть готовы в день моего отъезда. Она говорила об этом вчера, когда я уже собирался, – сказала коротко, почти между прочим, что записалась, что врач назначил МРТ, что нужно просто подождать результатов. И я тогда кивнул, ответил что-то, наверное, даже пообещал быть на связи, но сейчас, здесь, в тишине оружейки, с холодным металлом в руках и кейсом с дроном у ноги, я вдруг понял, что совсем забыл об этом. Выбросил из головы, как несущественное, как то, что может подождать, пока я разберусь с главным. Я ведь хотел поехать с ней к врачу, хотел быть рядом, когда она будет заходить в кабинет и выходить из него, хотел держать её за руку в очереди и делать вид, что ничего особенного не происходит. Я обещал себе это, когда она впервые пожаловалась на головную боль, когда сказала, что слабость не проходит уже вторую неделю. И я не поехал. Не смог. Не успел. И теперь не знал, что тяжелее – услышать ответ по телефону, издалека, или не быть рядом в тот момент, когда этот ответ появится.

Я не знал, что именно покажут её снимки, что напишут в заключении, какие цифры будут в анализах. Я не знал ничего – и именно это незнание, эта пустота на месте важного, нужного знания давила сейчас не меньше, чем вес снаряжения, которое предстояло нести.

Я закрыл сумку. Сухой, точный щелчок замка прозвучал в тишине окончательно, бесповоротно. Подготовка закончилась – оставалось только ждать команды.

Перед самым выходом, когда вещи уже были погружены, а люди начинали стягиваться к машинам, я достал телефон и написал ей коротко, почти сухо, чтобы не расплескать то, что держалось с таким трудом: «Выезжаем. Думаю о тебе».

Убрал телефон в карман, даже не проверив, прочитала ли она, доставилось ли сообщение. Это уже не имело значения.

Выезд был ранний, небо ещё только начинало светлеть, но организм уже не ориентировался на часы, на смену дня и ночи. Он жил другим – ожиданием команды, тем особым напряжением, которое предшествует движению. На базе стояла плотная, собранная утренняя тишина – не расслабленная, не сонная, а та, что бывает перед долгой дорогой. Я проверил сумку ещё раз, хотя отлично знал, что всё на месте, всё уложено правильно. Я проверял не потому что сомневался – а потому что это было последнее, на что я ещё мог повлиять, последнее действие, которое зависело только от меня.

В дороге мы почти не разговаривали. Машина шла ровно, размеренно, глотая километр за километром, а в голове, помимо воли, всплывали обрывки – не воспоминания о доме, не картинки мирной жизни, а куски подготовки, схемы, порядки действий, тактические обозначения. Мозг в последнюю минуту лихорадочно проверял сам себя, перебирал уложенные знания, словно боялся что-то упустить, забыть самое важное.

Просто момент, когда подготовка заканчивается полностью, без остатка, и дальше остаётся только само движение. Только выполнение.

Я понял вдруг, что переход от ожидания к действию всегда выглядит именно так. Без резких сцен, без внешней драмы, без красивых слов. Без героики, которую ждут те, кто никогда этого не проходил.

Я проверил замки на кейсе с дроном, даже не открывая их. Пальцы сделали это автоматически, на ощупь, подтверждая, что всё закрыто надёжно, ничего не откроется в пути от вибрации. Новая вещь, новая роль уже начинали входить в привычку, становиться частью меня, – и это пугало не меньше, чем всё остальное, что ждало впереди.

Через час, когда мы уже выехали за город и пейзаж за окном сменился с плотной застройки на редкие перелески, телефон коротко вибрировал в кармане. Я достал его, понимая, что не должен бы, но не мог не посмотреть.

Рита. Сообщение пришло несколько минут назад, пока я смотрел в окно и думал о своём.

«Была у врача. Сказал – ждать. Анализы, МРТ, потом ещё раз ждать. Я не боюсь, Дём. Всё хорошо, не беспокойся. Люблю».

Я прочитал дважды. Потом убрал телефон и посмотрел в окно, где серый февральский пейзаж тянулся бесконечной лентой.

Сказать ей было нечего. Я уже уезжал.

Солнечно

Я ждал, ч