Эпоха Расколотого Наследия

DataLament

Эпоха Расколотого Наследия

Глава 1: Ключ к новому миру

Пермь была не городом, а его тленным трупом, растянувшимся по берегам великой, но обмелевшей Камы. Скелеты многоэтажек упирались в серое, вечно облачное небо, их глазницы-окна пусто смотрели на мир, который их пережил. Улицы представляли собой лабиринты из обломков, ржавых каркасов машин и самовольно возведенных заборов из подручного хлама. Здесь не было власти, кроме власти сильного. Не было закона, кроме закона выгоды.

Люди ютились среди руин, сбиваясь в мелкие, постоянно враждующие общины. Каждый двор, уцелевший подвал или несколько этажей в относительно крепкой хрущевке – вот и вся вотчина. Торговали, обманывали, иногда сотрудничали, но всегда – с оглядкой. Хорошие люди здесь не выживали. Выживали прагматики, понимавшие, что в финале счет идет только на себя. Даже помогая кому-то, они подсчитывали скрытую выгоду или будущий долг.

С наступлением темноты город погружался в кромешную тьму, которую не разгоняли огни реклам и фонарей былых времен. Единственным светом были дрожащие языки костров да тусклый отсвет свечей в оконных проемах. Этот свет был опасен. Пожары вспыхивали часто, выжигая целые кварталы, и тогда несколько дней в воздухе стоял едкий, сладковатый запах горелой древесины и… чего-то еще. Запах дыма был вечным спутником Перми, въевшимся в стены, одежду и легкие ее обитателей.

Единственной удачей этого места было то, что апокалипсис обошелся с ним относительно мягко. На Пермь не хватило ядерных бомб. Смерть пришла опосредованно – с колючей проволокой хаоса, голодом первых лет и радиационной пылью, что ветра приносили с соседних, выжженных регионов. Фон был повышенным, но не смертельным. Этого хватало, чтобы земля, при должном упорстве, рожала скудные, но жизнеспособные урожаи картофеля, свеклы и жестких злаков.

Но главным их везением была сама Кама. Великая река, хоть и изменившая свои берега, по-прежнему была жива. Она давала воду и, что важнее, пищу. Рыбаки, владевшие сетями и лодками, были настоящей аристократией этого мира. Их улов – щука, судак, редкий теперь осетр – был валютой, сравнимой разве что с патронами. Пока другие дрались за клочок огорода, они бороздили широкие воды, и их семьи реже знали голод. Владеть участком берега с причалом означало иметь настоящую власть.

Еды в городе не было в изобилии, но ее хватало, чтобы не убивать друг друга за последнюю краюху хлеба. Голод был тлеющим, а не пожирающим.

По этой же причине в городе было на удивление много оружия. В панике первых дней гибели страны солдаты из крупной военной части под Пермью разбежались, бросив склады. И эти склады, словно пираньи, обглодали выжившие. Теперь винтовки, пистолеты и даже пару пулеметов можно было найти в каждом более-менее крупном клане. Конфликты из-за дележки ресурсов или оскорбленного самолюбия часто разрешались не кулаками, а свинцом. Город жил. Не процветал, не строился – просто существовал в своем сером, озлобленном ритме, где каждый день был борьбой, а каждая ночь – испытанием.

И по этим руинам, как призрак, двигался Лев.

Ему было всего семнадцать, и он был дитем этого нового мира. Он не помнил ни электрического света, ни гудков машин, ни вкуса шоколада. Его вселенная была ограничена серыми тонами руин, вкусом лепешки из лебеды и запахом дыма. Пермь его воспитала. Она выковала его характер в ежедневных стычках, научила читать чужие намерения по взгляду, а цену слову – по тому, насколько легко его можно нарушить. Он был жесток, потому что мягкость здесь приравнивалась к самоубийству. Расчетлив, потому что любая ошибка стоила ресурсов, а значит, жизни.

Но внутри, под этой броней из цинизма и прагматизма, теплилась искра. Искра мечтателя. Она возникала, когда он смотрел на закат, багровый сквозь пелену дыма, или когда находил в развалинах библиотеки очередной клочок страницы из старой книги с описанием зеленых лесов и синих морей.

Работал он курьером. В мире без связи и дорог информация стала валютой, порой ценнее патронов. Лев был одним из лучших. Он знал все тропы, все проходы через завалы, все условные знаки и договоренности между общинами. Он был тенью, скользящей между враждующими лагерями, доставляя сообщения и мелкие посылки по всей Пермской области. Никогда – дальше. Его мир заканчивался там, где начинались безымянные, пропитанные радиацией леса, ведущие к легендам. А легенды, как он знал, были опасней любой реальной угрозы.

Смерть пришла за его матерью, как и за многими в Перми, – с языком пламени и удушающим дымом. Случилось это два года назад. Лев был в дороге, выполнял заказ в Краснокамске. Когда он вернулся, от их хаты – перестроенного из кирпичей и ржавого листового металла гаража – остались лишь почерневшие стены да горстка пепла, пахнущая горелой жизнью.

Он не плакал. Слезы были непозволительной роскошью, расточительством влаги и сил. Он стоял и смотрел, сжимая в кармане кулаки, пока ногти не впивались в ладони. Боль была острой, физической, будто кто-то вырвал из него кусок плоти и присыпал рану тем самым пеплом. Он чувствовал леденящую пустоту, одиночество, от которого заходился внутри голос, требовавший вырваться наружу воплем.

Но под этим слоем горя, как ни цинично и ни чудовищно это было, шевелилось нечто иное. Тихое, стыдное, пугающее его самого – облегчение.

С матерью ему всегда приходилось быть настороже. Она не была слабой – слабые не выживали, – но ее воля была подточена годами лишений. Она цеплялась за него как за единственную опору, и этот груз ответственности давил на Льва с детства. Ее страх, ее постоянные предостережения, ее молчаливые упреки, когда он отправлялся в опасный путь… Все это было еще одной стеной в его и без того тесном мире.

Теперь этой стены не стало. Давившая тяжесть ответственности за другого человека исчезла, оставив после себя болезненную, но просторную пустоту. Он был абсолютно свободен. И абсолютно одинок. Отныне его жизнь, его промахи и его победы принадлежали только ему. Боль и облегчение сплелись в один тугой, нерастворимый узел, который он с тех пор носил в себе. Он никогда никому не говорил об этой второй, постыдной половине своей боли. Но именно она, эта двойственность, окончательно выковала его. Он научился не просто скрывать чувства, а принимать их во всей их противоречивости, не давая им власти над решениями.

С тех пор он стал еще более безмолвным, еще более наблюдательным. Его мир сузился до траекторий движения и расчета рисков. Но где-то в самой глубине, под слоями пепла и прагматизма, по-прежнему тлела та самая искра. Искра, которая заставляла его, рискуя шеей, пробираться в заброшенные библиотеки не ради практичных схем или инструкций, а ради ветхих книг с стихами или рассказами о дальних странах. Искра, которая шептала, что где-то там, за горизонтом, должен существовать мир, где слова «друг» и «дом» не были пустым звуком.

Он стал идеальным курьером. Живым, думающим инструментом. И этот инструмент шел сейчас по улицам Перми, не подозревая, что очень скоро ему предстоит столкнуться с наследием, которое расколет не только его мир, но и его самого.

Эта двойственность – боль утраты и стыдное облегчение – стала его новым фундаментом. Но фундаментом зыбким, неустойчивым. Внутри него бушевала токсичная смесь из невыплаканных слез и непризнанной свободы, искавшая выхода. И выход нашелся – жестокий и окончательный.

Случилось это через несколько месяцев после смерти матери. Лев зашел в «Яму» – так местные прозвали импровизированный бар, устроенный в подвале полуразрушенной хрущевки. Баром это можно было назвать с колоссальной натяжкой. Это была яма в прямом и переносном смысле: темное, сырое помещение, где торговали непонятным пойлом, настоянным на чем попало. Оно не пьянило, а скорее дурило, притупляя боль реальности и вытаскивая наружу самое дно человеческой души.

Лев пришел туда не за порцией забвения, а по делу – передать записку одному из «авторитетов». Дело было сделано, он уже разворачивался к выходу, когда пьяный детина с мутными глазами и шрамом через бровь преградил ему путь. От него разило перегаром и человеческой гнилью.

«Чего уставился, щенок?» – сипло процедил он. Лев молча попытался обойти его, но детина шатнулся и грубо толкнул его плечом. «Ишь, какой важный. Тоже, видать, из благородных… Как твоя мамка, которая за пайку готова была на…»

Он не успел договорить. Последнее слово, которое он, вероятно, собирался произнести, так и осталось висеть в воздухе, потому что в мозгу Льва что-то щелкнуло. Не гнев, не ярость – нечто более древнее и страшное. Животный, слепой инстинкт уничтожения. Вся та ядовитая смесь горя, гнева и освобождения, что копилась в нем месяцами, нашла свой клапан.

Он не закричал, не стал что-то выяснять. Его тело среагировало само. Молниеносный бросок, удар головой в переносицу – хруст, похожий на хруст сухой ветки. Детина, не ожидая такого, с хрипом откинулся назад. Но Лев не остановился. Он был на нем, как зверь, методично, беззвучно, с каменным лицом, нанося удары. По лицу, по корпусу, по горлу. Он не слышал приглушенных возгласов вокруг, не видел отшатнувшихся в ужасе посетителей. Он видел только это красное, расплывающееся пятно лица и чувствовал под своими костяшками хрящ и плоть.

Он бил, пока тело под ним не перестало дергаться. Пока не наступила тишина, звенящая и абсолютная. Тогда он поднялся. Его руки были в крови, рубашка испачкана. Он перевел пустой, ни на чем не сфокусированный взгляд на замерших в ступоре людей, словно спрашивая: «Кто следующий?». Но никто не шелохнулся.

Не сказав ни слова, Лев развернулся и вышел из «Ямы». Он не бежал. Он шел своим обычным, твердым шагом по темным улицам, оставляя за собой кровавый след. Он дошел до своей лачуги, устроенной на втором этаже старого, заброшенного торгового центра на улице Левченко. Только там, запершись, он впервые посмотрел на свои окровавленные руки. И не почувствовал ничего. Ни ужаса, ни триумфа. Лишь ту же ледяную пустоту, что и после смерти матери. Пустоту, которая с тех пор стала его единственным и верным спутником.

Эта ледяная пустота стала его щитом и клеймом. Но даже в самой беспросветной тьме находился уголок, где могла теплиться искра. Таким местом для Льва была его лачуга – заброшенный офисный кабинет на втором этаже торгового центра, куда он вернулся после убийства.

Здесь, среди груды подобранных тряпок и консервных банок, хранилось его настоящее сокровище. На самодельном столе из старой двери лежали потрёпанные тетради, заполненные его аккуратным почерком. Карты, испещрённые пометками. Обрывки газет и журналов, которые он бережно собирал и изучал.

Именно здесь пустота внутри него отступала, уступая место чему-то другому. Здесь он позволял себе быть тем, кем не мог быть на улицах Перми – мечтателем.

Слухи и рассказы приходили с караванами, с путниками, с безумными стариками, что бормотали что-то у костров. Лев собирал их, как драгоценные камни, записывая каждое упоминание об изумрудном городе под названием Стояние. Городе-крепости, где люди не выживали, а жили. Где каждый житель был частью единого механизма – не слепого и жестокого, как в Перми, а основанного на доблести и отваге.

Но больше всего его пленяла фигура Стража – легендарного Тени. Человека-призрака, который ушёл в своё последнее задание и не вернулся. И Лев верил – знал! – что это задание могло спасти весь мир. Оно должно было спасти.

Ночью, при свете самодельной свечи, он склонялся над картами, пытаясь восстановить маршруты Тени. Он сопоставлял рассказы, искал закономерности, строил догадки. Его пальцы с шрамами от драк бережно проводили по пожелтевшей бумаге, будто пытаясь почувствовать след давно ушедшего героя.

В эти моменты он не был жестоким курьером, не был сиротой, не был убийцей. Он был просто пацаном, ребёнком, чьё воображение рвалось за горизонт, туда, где существовали герои и великие свершения. Он мечтал вырваться из плена Перми, найти то, что искал Тень, и, возможно – совсем уж фантастическая, стыдная мечта – стать новым героем.

Потом он гасил свечу, и в темноте снова становился Львом – расчётливым, циничным, выживающим. Но где-то глубоко внутри теперь всегда жил и тот мальчишка с горящими глазами, что верил в изумрудный город где-то там, на востоке.

И эта вера, как он вскоре поймёт, была опаснее любого ножа. Потому что ради мечты люди были готовы на всё. Даже умереть. Или убить.

Эта вера, как он вскоре поймёт, была опаснее любого ножа. Но даже самая сильная вера не могла преодолеть суровую математику выживания. Мечты о далёком Стоянии и подвигах Тени разбивались о простой и непреложный факт: у Льва не было средств на такое путешествие.

Он был свободен от всяких обязательств, предоставлен сам себе, но эта свобода была свобода птицы в железной клетке. Его заработков курьера хватало ровно на то, чтобы не умереть с голоду и поддерживать свою лачугу в относительном порядке. Всё, что он мог откладывать, были жалкие крохи. А путь на восток, в легендарные земли, требовал не мечтателя, а профессионального сталкера.

Чтобы добраться до Стояния, нужно было быть во всеоружии в прямом смысле этого слова. Одного пистолета, который он когда-то стащил у не платившего клиента, вместе с парой обойм – капля в море. Ему нужен был автомат – Калашников, надёжный и неприхотливый, а за него просили целое состояние. Нужны были десятки фильтров для противогаза, ведь дорога пролегала через заражённые зоны. Нужна была прочная экипировка, запас консервов, медикаменты. Один только качественный счётчик Гейгера стоил как полгода его жизни.