Мой сладкий яд

Ольга Дашкова

Мой сладкий яд

Глава 1

Дождь барабанил по окнам крошечной квартиры, превращая огни Милана в размытые акварельные пятна. Я сидела на подоконнике с чашкой остывшего эспрессо, наблюдая, как город засыпает под монотонный шум воды по стеклу.

В такие моменты я чувствовала себя по-настоящему свободной – одна в этом огромном, равнодушном мегаполисе, где никто не знал моей фамилии и не интересовался, чья я дочь.

Три долгих года я строила эту жизнь по кирпичику, отгораживаясь от прошлого высокой стеной молчания и расстояния. Утром – занятия в частной школе моды и дизайна, днем – стажировка в небольшом ателье, вечером – этот крошечный мир из книг, эскизов и тишины.

Я научилась быть невидимой. Научилась не оглядываться через плечо. Научилась забывать. Почти.

Телефон завибрировал на столе, разрывая хрупкое спокойствие вечера. Незнакомый номер. Нахмурилась, обычно я  отвечала на такие звонки, но что-то заставило меня провести пальцем по экрану.

– Алло?

– Лилиана.

Голос отца. Этот низкий, усталый баритон, который я не слышала больше года. Последний раз мы разговаривали на мой день рождения, разговор был короткий, натянутый, полный неловких пауз и недосказанности. Сжала чашку сильнее, чувствуя, как холод заползает под кожу.

– Папа, – выдавила. – Что случилось?

Пауза. Слишком долгая. В трубке слышалось только его тяжелое дыхание и далекий шум – голоса, хлопнувшая дверь.

– Ты должна вернуться домой, – произнес наконец, в словах не было просьбы. Только приказ. Только неизбежность.

– Что? Нет, я не могу, у меня экзамены, проект для ателье, я…

– Лилиана, – перебил отец резко. – Долг. Все кончено. Тебе нужно приехать. Завтра.

Я замерла. Долг.

Это слово преследовало меня все детство. Тихое, но всепроникающее, как дым от сигарет, которые курил отец в своем кабинете, запершись от всего мира. Я знала, что наша семья задолжала кому-то из тех людей – людей, чьи имена произносили шепотом, люди, которые правили теневой стороной Италии. Но я думала, что сбежала достаточно далеко. Что меня это не коснется.

– Какой долг? – голос дрожал, предательски выдавая страх. – Папа, объясни мне, что происходит!

– Завтра, – повторил он глухо. – Приедешь на виллу. На Комо. Адрес пришлю. И Лилиана… – Он замолчал, я услышала что-то похожее на сожаление в его интонации. – Прости. Я не смог… Я не смог защитить тебя.

Гудки.

Уронила телефон на колени и закрыла глаза, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Вилла на Комо. Это означало встречу. Это означало, что меня продали. Потому что в нашем мире дочери всегда были валютой, а сыновья оружием.

***

Ночь я не спала. Лежала в темноте, уставившись в потолок, перебирая варианты. Бежать? Куда? У меня не было денег на то, чтобы исчезнуть по-настоящему. Моя стажировка едва покрывала аренду и еду. Обратиться в полицию? Наивно. Полиция в Италии работала на тех, у кого больше власти, а у моей семьи ее не осталось совсем.

К утру я приняла решение. Поеду. Узнаю, чего хотят. И найду способ вырваться.

Собрала небольшую сумку: джинсы, пара свитеров, нижнее белье. Сунула туда скетчбук и карандаши, не знаю зачем, просто привычка. На всякий случай взяла перочинный нож, который купила на блошином рынке. Крошечный, почти игрушечный, но хоть что-то.

Поезд до Комо отправлялся в полдень. Я ехала у окна, наблюдая, как пейзаж за стеклом меняется: городские джунгли уступали место холмам, виноградникам, синеве озера. Красиво. Обманчиво спокойно.

Адрес, который прислал отец, вел к вилле на берегу, это было старинное здание в стиле неоклассицизма, окруженное высокой каменной оградой. Когда такси остановилось у ворот, охранник в черном костюме молча проверил мои документы и кивнул водителю. Ворота открылись бесшумно.

Внутри меня встретила тишина, гнетущая, как в мавзолее. Вилла была роскошной, но холодной: мраморные полы, хрустальные люстры, картины в золоченых рамах. Все идеально. Все мертвое.

– Signorina Bellа, – раздался голос за спиной.

Обернулась. Мужчина средних лет в безупречном сером костюме смотрел на меня без эмоций.

– Ваш отец ждет вас в библиотеке. Прошу, за мной.

Пошла следом, чувствуя, как каблуки стучат по мрамору слишком громко. Библиотека оказалась огромным залом с потолками в три метра и полками от пола до самого верха. Посреди комнаты стоял мой отец – постаревший, сутулый, с глазами загнанного животного.

– Лилиана, – выдохнул он, шагая ко мне. Попытался обнять, но я отстранилась.

– Объясни, – потребовала. – Прямо сейчас.

Он провел рукой по лицу, и я увидела синяк на его запястье – свежий, фиолетовый.

– Я задолжал ему два миллиона евро, – начал он тихо. – Инвестиции в бизнес, который прогорел. Проценты росли. Я пытался вернуть, но… – Он замолчал. – Маттео Норо. Ты слышала это имя?

Конечно, слышала. Все слышали. Глава клана Норо, один из самых влиятельных людей итальянской мафии. Ему было всего тридцать два, но за его спиной тянулся шлейф легенд – о жестокости, расчетливости, полном отсутствии милосердия.

– И что я здесь делаю? – прошептала, хотя уже знала ответ.

– Он предложил сделку, – отец не смотрел мне в глаза. – Ты… в обмен на прощение долга. Брак. Официальный.

Ноги подкосились, сразу стало нечем дышать.

– Ты продал меня, – выдохнула. – Ты продал собственную дочь.

– У меня не было выбора! – отец шагнул ко мне, но я отпрянула. – Если бы я отказался, нас бы убили. Всех. Твою мать, братьев, тебя…

– Заткнись, – прошипела сквозь слезы ярости. – Заткнись. Ты трус. Ты всегда был трусом.

Дверь библиотеки распахнулась.

И вошел мужчина.

Маттео Норо был выше, чем я представляла – под метр девяносто, широкие плечи под идеально сшитым черным костюмом. Темные волосы, острая линия челюсти, губы, которые, казалось, никогда не улыбались. Но это были не губы приковали мое внимание.

Глаза.

Серые, почти стальные, холодные – но когда они остановились на мне, в них вспыхнуло что-то темное, голодное. Он смотрел на меня так, будто я уже принадлежала ему. Будто мое согласие, это всего лишь формальность.

– Синьор Белла, – голос низкий, бархатным. – Оставьте нас.

Отец дернулся, открыл рот, но промолчал. Кивнул и вышел, как послушная собака. Предатель. Мы остались вдвоем.

Маттео прошел к бару у окна, налил себе виски, сделал глоток. Не предложил мне. Просто стоял, разглядывая меня через край бокала – медленно, оценивающе. Я чувствовала себя экспонатом.

– Лилиана Белла, – произнес он, смакуя каждый слог. – Двадцать лет. Студентка. Сбежала от семьи три года назад. Живешь одна в Милане, работаешь в ателье на Via Brera. – Он сделал паузу. – Любишь черный кофе, старые книги и думаешь, что можешь быть невидимой.

– Вы следили за мной.

– С того момента, как увидел твое фото, – ответил он просто, ставя бокал на стол. Шагнул ближе. Еще один шаг. Я отступила, но спиной уткнулась в книжный шкаф. Некуда бежать.

Он остановился в паре сантиметров от меня – так близко, что я чувствовала запах его терпкого одеколона. От него исходило тепло, власть, опасность.

– Послушай, – начала, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я не хочу этого. Я никогда не соглашусь. Найди другой способ получить свои деньги.

Он наклонил голову, изучая меня, словно интересную головоломку.

– Другой способ? – переспросил он мягко. Слишком мягко. – Piccola, твой отец уже потратил три года на поиски «другого способа». Его не существует. – Он поднял руку, и я инстинктивно сжалась, но он только провел пальцем по моей щеке – легкое, почти нежное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. – Есть только один вариант. Ты.

– Я не товар, – прошипела, отводя лицо.

Его губы дрогнули – почти улыбка, но без капли тепла.

– Нет, – согласился он. – Ты не товар. Ты… – Он взял меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Хватка была твердой, но не причиняющей боли. Пока. – Ты моя жена. С этого момента. Можешь кричать, бороться, ненавидеть меня. Это ничего не изменит.

Я попыталась вырваться, но его вторая рука легла мне на талию, прижимая к шкафу. Не грубо – но неумолимо.

– Отпусти меня, – потребовала, но голос предательски дрогнул.

– Нет, – прошептал, наклоняясь ближе. Его дыхание коснулось моих губ. – Никогда. Bella mia… ты теперь моя. И чем раньше примешь это, тем проще будет.

– Я ненавижу тебя, – выдохнула.

Он улыбнулся – настоящая улыбка на этот раз, хищная, темная.

– Lo so, – прошептал он по-итальянски. Я знаю. – Но это пройдет.

И поцеловал меня.

Это не был романтический поцелуй из фильмов. Это была метка. Завоевание. Его губы накрыли мои жестко, требовательно, а когда я попыталась оттолкнуть его, он только крепче сжал мою талию, углубляя поцелуй. Язык проник в мой рот, командуя, подчиняя. Я укусила его – сильно.

Маттео отстранился с тихим смешком, слизывая кровь с губы языком.

– Огонь, – пробормотал он с одобрением. – Хорошо. Мне нравится, когда женщина борется. Это делает победу слаще.

– Я не позволю тебе победить.

Он провел большим пальцем по моей нижней губе – медленно, собственнически.

– Посмотрим, – сказал тихо. – Свадьба через два дня. Приготовься, Лилиана. Твоя старая жизнь закончилась. Начинается новая.

Отпустил, вышел из библиотеки, оставляя меня дрожащей, с колотящимся сердцем и привкусом крови на губах. Съехала по стене на пол, обхватив колени руками.

И впервые за три года заплакала.

Глава 2

Город лежал подо мной как игрушечный макет: миллионы огней, дорог, жизней, которые я мог раздавить одним движением пальца. Я стоял у панорамного окна своего пентхауса с бокалом, наблюдая за Миланом в предрассветной дымке. Обычно этот вид успокаивал. Сегодня нет.

Сегодня в голове была только она.

Лилиана Белла.

Провел пальцем по губе, где она укусила меня несколько часов назад. Ранка уже затянулась, но я все еще чувствовал остроту ее зубов, ярость в ее глазах, дрожь ее тела под моими руками. Огонь. Настоящий, неподдельный огонь в мире, где все давно превратились в послушных марионеток.

Она ненавидела меня. И это было… возбуждающе.

– Синьор Норо, – раздался голос Лоренцо, моего советника, за спиной. – Отчеты готовы.

Я не обернулся, продолжая смотреть на город.

– Говори.

– Долг семьи Белла составляет два миллиона триста тысяч евро с учетом процентов. Бизнес Роберто Белла полностью прогорел – ресторанный холдинг обанкротился после неудачной экспансии в Рим. Активов не осталось. Недвижимость заложена. – Пауза. – Ликвидация семьи заняла бы не больше суток.

– Но я не выбрал ликвидацию, – пробормотал, делая глоток виски. Чувствуя приятно жжение по горлу.

– Нет, синьор. Вы выбрали девушку.

Усмехнулся. Со стороны это выглядело иррационально. Маттео Норо, человек, который строил империю на холодном расчете, внезапно берет в жены дочь обанкротившегося должника вместо того, чтобы просто стереть его с лица земли. Мои конкуренты уже шептались – мол, он слабеет, мол, женщина затуманила ему разум.

Пусть шепчутся. Они не понимали. Это не было слабостью. Это была одержимость. А одержимость – самая сильная форма власти.

– Покажи мне файл, – приказал .

Лоренцо положил планшет на стол. Я взял его, провел пальцем по экрану. Фотографии. Десятки фотографий.

Лилиана на улицах Милана, с портфолио под рукой. Лилиана в кафе, склонившаяся над скетчбуком. Лилиана у витрины ателье, где она работала. Лилиана, смеющаяся с подругой – редкий момент беззаботности на ее лице.

Задержал взгляд на последнем снимке: она стояла на балконе своей квартиры в одной футболке и шортах, с чашкой кофе в руках, смотрела на закат. Волосы растрепались от ветра, профиль чистый, почти скульптурный. Свободная. Не знающая, что за ней наблюдают.

Три месяца назад Роберто Белла пришел ко мне с мольбой о рассрочке. Жалкий, потный, дрожащий. Я собирался отказать, таких, как он, я давил сотнями. Но потом он упомянул семью. Жену. Сыновей. Дочь.

– Покажи фото дочери, – приказал я тогда. Не знаю, зачем. Любопытство? Скука?

Он протянул телефон дрожащими руками. И я увидел ее.

Что-то щелкнуло внутри. Механизм, который я думал сломал много лет назад, когда научился не чувствовать ничего, кроме холодного удовлетворения от контроля. Но она… Эти голубые глаза, даже на фотографии полные жизни. Эта гордая посадка головы. Эта красота, которая не кричала, а шептала – но от шепота было невозможно отвернуться.

Я захотел ее. Просто. Первобытно. Абсолютно.

– Синьор? – голос Лоренцо вернул меня в настоящее.

– Что известно о ее жизни в Милане? – спросил, листая файл дальше.

– Снимает квартиру, оплачивает сама из стипендии и заработка в ателье. Связи с семьей минимальные – один звонок в год. Друзей мало, романтических отношений… – Он замялся.

– Говори, – приказал я холодно.

– Не было. По крайней мере, за последние три месяца наблюдения. Она живет затворницей. Дом – институт – работа. Иногда кафе. Никаких мужчин.

Удовлетворение разлилось теплой волной. Хорошо. Значит, мне не придется убивать кого-то за прикосновения к тому, что принадлежит мне.

Вернулся к фотографиям. Остановился на той, что была сделана сегодня утром – она сидела в поезде, смотрела в окно. Профиль напряженный, руки сжаты в кулаки. Ехала ко мне. Испуганная, но не сломленная.

Еще нет.

– Как она отреагировала на предложение? – спросил Лоренцо осторожно.

Усмехнулся, вспоминая, как она назвала меня монстром. Как пыталась вырваться. Как укусила до крови.

– Борется, – ответил просто. – Но это временно.

– Синьор… – Лоренцо поколебался. – Прошу прощения за вопрос, но зачем? Зачем брак? Вы могли взять ее как любовницу. Содержать, контролировать, но без обязательств. Брак делает ее… равной.

Повернулся к нему, и он невольно отступил на шаг. Мой взгляд, судя по всему, был достаточно красноречив.

– Любовницу можно бросить, – сказал тихо, опасно. – Жену – нет. Она будет носить мое имя. Спать в моей постели. Рожать моих детей. Каждый мужчина в Италии будет знать – она моя. Навсегда. – Сделал глоток виски. – Это не про равенство, Лоренцо. Это про собственность. Абсолютную.

Он кивнул, не споря. Умный мужчина.

– Свадьба через два дня, – продолжил я. – Церковь Санта-Мария-дель-Кармине. Только семья и ближний круг. Пригласи дона Витторио, Карло Санторо, старейшин клана. Пусть видят, что Маттео Моретти делает заявление.

– Слухи уже ползут, синьор. Говорят, вы женитесь из-за слабости. Что девушка околдовала вас.

– Пусть говорят, – усмехнулся я. – А потом увидят свадьбу. И поймут, что это не слабость. Это предупреждение.

Предупреждение всем, кто думал, что я становлюсь мягче. Всем, кто смел посягнуть на мое. Лилиана будет символом – моей власти, моего контроля, моей способности взять то, что захочу, и превратить в свое.

Но была и другая причина. Та, о которой я не говорил вслух даже себе.

Одиночество.

Тридцать два года жизни в мире, где все либо боялись меня, либо хотели использовать. Где каждое прикосновение было сделкой, каждый взгляд – расчетом. Я правил империей, но возвращался в пустой пентхаус, к пустым постелям, к пустоте внутри, которую не заполнял ни виски, ни власть, ни кровь на руках.

А потом я увидел ее на фотографии. И что-то во мне проснулось.

Желание. Не просто физическое – хотя и оно тоже, острое, как нож. Желание сломать ее стены и увидеть, что внутри. Желание заставить ее кричать мое имя. Желание превратить ее ненависть в зависимость, ее огонь – в тепло, которое будет принадлежать только мне.

Одержимость.

– Как насчет безопасности? – спросил Лоренцо.

– Удвой охрану на вилле. Она не должна выходить без сопровождения. Установи камеры в ее комнате.

Лоренцо приподнял бровь.

– В спальне?

– Везде, – подтвердил я. – Я хочу знать каждый ее вздох. Каждую слезу. Каждую попытку сбежать.

– Вы думаете, она попытается?

Я посмотрел на фотографию – ее лицо, полное ярости и решимости.

– Знаю, – сказал я мягко. – И когда попытается, я накажу ее так, что она больше не захочет. Но не больно. – Пауза. – Просто… убедительно.

Наказание. Мысли об этом уже роились в голове. Я не был садистом – не наслаждался физической болью ради боли. Но контроль… Доминирование… Заставить ее признать мою власть, пока она не сможет дышать без моего разрешения…

Возбуждение прокатилось горячей волной. Я подавил его, сделав еще глоток.

– Что с платьем? – спросил я.

– Уже заказано в Dolce & Gabbana. Белое, как вы просили. Доставят завтра.

– Кольца?

– Cartier. Платина с черными бриллиантами для нее, классическая платина для вас.

Черные бриллианты. Идеально. Красота с оттенком тьмы – прямо как она сама.

– Брачный контракт готов?

Лоренцо кивнул.

– Стандартные условия: она получает содержание, доступ к счетам, но не может инициировать развод. При попытке бегства все активы замораживаются. При измене…

– При измене я убью его собственными руками, – закончил я спокойно. – И ее запру в комнате, пока она не забудет, что существуют другие мужчины.

Он промолчал. Знал, что я не шучу.

Я подошел к столу, открыл ящик. Достал маленькую бархатную коробку. Внутри – тонкий серебряный браслет с гравировкой внутри: "Bella mia oscura. M.M." Моя темная красавица.

Я заказал его на следующий день после того, как увидел ее фото. Еще до того, как предложил отцу сделку. Как будто знал, что она будет моей. Как будто у меня был выбор.

Захлопнул коробку. Отдам ей в первую брачную ночь. После.

– Что-то еще, синьор? – спросил Лоренцо.

– Да, – я повернулся к нему. – Найди все об институте, где она училась. Преподаватели, однокурсники. Если кто-то был к ней слишком близок – хочу знать.

– Ревность? – осмелился усмехнуться он.

Я посмотрел на него долгим взглядом.

– Предусмотрительность, – поправил я холодно. – Я не делюсь тем, что мое. Даже воспоминаниями.

Он кивнул и вышел, оставив меня наедине с рассветом и мыслями.

Я вернулся к окну. Милан просыпался – розовеющее небо, первые машины на дорогах, люди, спешащие на работу. Обычное утро для них.

Для меня – начало новой эры.

Через два дня Лилиана Белла станет Лилианой Моретти. Встанет рядом со мной в церкви, наденет мне кольцо, произнесет клятвы. Будет ненавидеть каждую секунду.

А я буду наслаждаться каждым мгновением ее сопротивления. Потому что рано или поздно она сдастся. Все сдаются.

И тогда я возьму ее полностью – тело, разум, душу. Превращу ее огонь в тепло, ее ненависть – в зависимость, ее свободу – в клетку, которую она будет любить.

Потому что я Маттео Моретти. И то, что я хочу, я получаю.

Всегда.

Я поднял бокал к отражению в окне – тост самому себе, тост будущей жене, которая еще не знала, как глубоко я собираюсь проникнуть в ее жизнь.

– Benvenuta nel mio mondo, piccola, – прошептал я в пустоту. – Добро пожаловать в мой мир.

И допил виски до дна.

Глава 3

Семьдесят два часа я провела в этом позолоченном аду. Три дня, считая минуты и убеждая себя, что найду выход. Что придумаю план. Что не позволю этому случиться.

Сегодня утром я поняла, что ничего не придумала.

Комната, которую мне выделили на вилле, была прекрасна: персиковый шелк на стенах, антикварная мебель, вид на озеро через высокое стрельчатое окно. Настоящая золотая клетка.

В первую же ночь я проверила окно, снаружи заперто. За дверью круглосуточно дежурит охранник. Телефон не забрали, но принесли новый с тремя номерами: Лоренцо, кухня, горничная.

За эти три дня я ни разу не видела Маттео.

Это было почти так же плохо, как если бы он пришел. По крайней мере, тогда я бы знала, где враг. А так – тишина, безупречный сервис, еда, которую я почти не могла есть, и ощущение, что за каждым моим движением наблюдают.

Потому что за мной наблюдали. На второй день я нашла камеру, это был крошечный объектив в углу потолка, замаскированный под лепнину. Я долго смотрела на него, потом подняла средний палец и не опускала его минуты три. Надеюсь, он видел.

Но сегодня игра закончилась. Платье принесли после обеда.

Молчаливая горничная, девушка лет двадцати пяти – внесла его в комнату на вешалке, прикрыв тонкой папиросной бумагой. Положила на кровать, поклонилась и вышла, прежде чем я успела что-то сказать. А еще к нему прилагалось нижнее белье в коробке и туфли на шпильке.

Я несколько минут стояла над этими «подарками», не прикасаясь к платью.

Dolce & Gabbana. Это было видно даже без ярлыка – безупречная выделка, которую не подделаешь. Белое, длинное, с закрытым лифом и юбкой-русалкой. Кружево – тончайшее, почти воздушное, со сложным цветочным узором – покрывало плечи, руки до запястий и спускалось по бокам. Платье было сшито так, что облегало тело, как вторая кожа, повторяя каждую линию, каждый изгиб. Целомудренное и в то же время откровенное.

Он знал мое тело. Это означало, что мои мерки сняли с той одежды, которую я привезла с собой. Пока я спала.

Меня затошнило.

Я не собиралась его надевать. Отошла к окну, скрестила руки на груди, решительно не глядя в сторону кровати. Надену то, что есть, – джинсы и серый свитер. Пусть попробует заставить.

Ровно через полчаса вошел Лоренцо.

Советник Маттео был человеком безупречных манер и абсолютной преданности хозяину – сочетание, которое я возненавидела с первой минуты знакомства. Он вошел без стука, окинул взглядом нетронутое платье, потом посмотрел на меня и поджал губы.

– Синьорина Белла, церемония через два часа.

– Я не буду его надевать.

– Понимаю, – кивнул он с вежливой холодностью. – Тогда пойдете в том, что на вас сейчас. Синьор Моретти не возражает. Он сказал буквально следующее… – Лоренцо слегка кашлянул. – «Пусть идет голой, если хочет. Все равно к вечеру на ней ничего не останется».

Пауза. Почувствовала, как мои щеки вспыхнули от ярости и чего-то еще – чего-то, что я отказывалась называть по имени.

– Вон из моей комнаты, – процедила я сквозь зубы.

– Как пожелаете, – он развернулся к двери, но остановился. – Но платье я все же советую надеть. Вы умная девушка. Не стоит начинать этот день с бессмысленного бунта.

Дверь закрылась. А я еще долго смотрела на платье. Потом медленно подошла и коснулась кружева пальцами. Оно было мягким, почти невесомым. Красивым, как яд, поданный в хрустальном бокале.

Надела.

Потому что Лоренцо был прав – это была бессмысленная битва. Мне нужно было беречь силы для чего-то важного.

Но когда я увидела себя в зеркале, у меня что-то сжалось в груди. Я себя не узнавала. Эта девушка в белом кружевном платье, с аккуратно уложенными волосами – их причесала горничная, вернувшаяся без предупреждения, – выглядела как настоящая невеста. Как будто она этого хотела. Как будто она была счастлива.

Я отвернулась от зеркала.

***

Церковь Санта-Мария-дель-Кармине стояла в старой части города, в тени кипарисов. Снаружи – серый камень, потемневший от времени и дождей. Внутри – полумрак, запах воска и ладана, витражи, отбрасывающие цветные блики на каменные плиты пола. Красиво и холодно, как склеп.

Меня привезли в черном автомобиле с тонированными стеклами. Рядом сидел охранник – молчаливый, как статуя. Всю дорогу я смотрела в окно, запоминая маршрут. Старая привычка.