Четвертый этаж

Дарья Ятт

Четвертый этаж

Вечер в петербургской коммуналке на четвертом этаже бывшего доходного дома пах жареным луком, сырой штукатуркой и вечностью. Потолки здесь уходили ввысь на четыре с половиной аршина, и там, в полумраке, под слоями побелки советской и постсоветской эпох, пухлые гипсовые амуры с отбитыми носами равнодушно взирали на ссору из-за счетчика.

На общей кухне, прямо у окна, за ситцевой занавеской с выцветшими васильками, стояла чугунная ванна на львиных лапах. В ней сейчас лениво плескался Дмитрий — мужчина неопределенных средних лет, в котором, казалось, остановилось само время. Он носил те же байковые рубашки, что и пятнадцать лет назад, читал те же пожелтевшие журналы и с тем же тихим, непоколебимым упрямством не платил за вывоз мусора.

— Дмитрий Сергеевич, вы бы хоть занавеску поправили, у меня каша убегает, — устало сказала Люба, помешивая на плите овсянку. У ее ног, на холодном метлахском кафеле, сосредоточенно возил деревянную машинку четырехлетний Ваня. Люба вечно куда-то спешила, пахла детским мылом и недосыпом, и смотрела на мир с кроткой покорностью человека, у которого нет времени даже на обиду.

— А что я? Я человек маленький, — отозвался из-за занавески Дмитрий, гулко шлепнув мочалкой по воде. — Вода нынче дорогая, Любовь Васильевна. Грех не досидеть.

В коридоре скрипнули половицы, и на кухню вплыла Ксения. На ней был огромный, словно с чужого плеча, свитер, а в руках светился экран смартфона. Она не шла, а скользила, отгороженная от коммунального быта белыми наушниками и какой-то своей, непонятной остальным, тихой тревогой.

— Ксюш, ты за интернет перевела? — спросила Люба, не оборачиваясь.

Ксения вытащила один наушник, моргнула длинными ресницами и тихо, почти шепотом произнесла:

— У меня ментальный ресурс на нуле, Люб. Я завтра кину. У меня дедлайн по диджитал-искусству, я вообще не вывожу.

Она налила из фильтра стакан воды, поглядела на занавеску, за которой кряхтел Дмитрий, вздохнула о чем-то своем и ушла. Вслед за ней из глубины коридора донесся глухой бас гитары — это Патрик, худой юноша с синими волосами и кольцом в носу, настраивал комбик. Он жил в бывшей комнате для прислуги и искренне считал себя последним романтиком на руинах империи.

Спор вспыхнул внезапно, как вспыхивает сухая лучина. Из своей комнаты вышел Владимир Петрович — бывший инспектор ГАИ, мужчина квадратный, громкий и привыкший во всем видеть нарушение правил дорожного движения. В руках он держал квитанцию.

— Это что же получается, граждане? — загремел он, перекрывая басы Патрика. — Свет намотало на три тысячи! Кто обогреватель гоняет? Я спрашиваю, кто на встречку выехал по киловаттам?!

Дверь в дальнюю, самую большую комнату тихо приоткрылась, и на пороге появилась Анна Павловна. Ей было за сто — точного возраста не знал никто, да она и сама, кажется, забыла. Она помнила еще стук копыт по торцовой мостовой и запах свежих калачей у Знаменской площади, но говорила об этом так же буднично, как о вчерашнем дожде.

— Шумите все, господа, — прошамкала она, опираясь на сухую, отполированную десятилетиями клюку. — А ведь у нас в зале сегодня так хорошо, тепло.

Владимир Петрович осекся. Перед этой маленькой, высохшей старушкой в кружевном воротничке его казенный бас всегда давал сбой.

В комнате Анны Павловны сохранился настоящий изразцовый камин. Белые с синим узором плитки потрескались, дымоход давно заложили кирпичом еще при Хрущеве, но старушка свято верила, что он греет. Внутри камина стояла старая советская электроплитка с открытой спиралью, которая краснела в полумраке, словно тлеющие угли.