Как всегда

Дарья Олейникова

Как всегда

Пролог

На осенний Салем медленно опускался туман. Уже вечерело.

Дави сидел у окна с ноутбуком и то и дело кидал усталый взгляд за стекло: потерянные листья метались на ветру, срывались и липли к окну, словно просились внутрь. Мужчина вздохнул, подошел к ставням, отодвинул одну из створок, просунул руку и отлепил красный дубовый лист. Вернувшись за стол, он повертел его между пальцами – плотный, с резными краями, уже тронутый кармином.

На листе, среди узоров и прожилок виднелось что-то похожее на буквы или цифры, он не разобрал. Дави хмыкнул и положил его на книгу.

Это уже третья книга, которую не оценили читатели, как ему казалось, по достоинству. Детектив о мужчине, который чинил часы, остановившиеся в минуту чужой смерти. Он писал его два года, вложил всё, что помнил о страхе и потерях. Но всё безуспешно, книга не стала популярной.

Дави захлопнул крышку ноутбука и откинулся на спинку стула. В тяжелой голове проносились сотни мыслей: о несбывшихся мечтах, о карьере, о детстве — которого он не помнил, — об однокласснике Джоне, которого он тоже не помнил, но почему-то знал, что он был. О ней…

Он сомкнул веки, выдохнул и, опираясь о колени, встал со стула. Прошёлся по комнате, обкусывая заусенцы на пальцах, и вышел.

Из окна, оставленного открытым, ворвался гулкий ветер и унёс лист за собой — в его родные просторы. Лист плавно опустился рядом со своей матерью, деревом.

На странице открытой книги осталась лежать потертая фотография. Та, которую Дави не видел много лет. Та, на которой — он сам, ещё юноша, и рядом — молодая девчонка, чьего имени он так и не смог вспомнить.

Он вообще не помнил, что у него когда-либо была эта фотография.

Но ещё меньше он помнил, что у него когда-то было детство.

Гавань молчания

Раннее утро в Салеме1. Будильник прозвенел в семь сорок — обычный подъём Дави. Он открывает глаза и ещё пару минут лежит в тишине. Слышно лишь дыхание дома – тяжёлое, старческое, - и тиканье часов, которых у него никогда не было. Но он не думает об этом. Так было всегда. Дави пьёт кофе — крепкий и терпкий, как любит. Курит толстую сигарету в открытое окно. Взгляд падает на мокрые крыши домов, приходится чуть высунуться, чтобы увидеть их полностью. Он слышит солёный запах моря, но не видит его. «Хочу видеть».

Мысль лишь успела промелькнуть, а он уже застегивал темно-зеленую куртку, которую купил, кажется, позавчера, хотя может и раньше.

Выходя из своего старого домика — пропитанного пылью, сыростью и чем-то ещё, чему он не находил названия, — Дави обращает внимание на скрип крыльца под тяжелыми ботинками, на дуб во дворе — с которого вчера упал тот лист, — и вдыхает знакомый запах дождя, к которому можно было привыкнуть за тридцать пять лет жизни. Но он почему-то не привык.

Он идёт по улице родного города, и город идёт вместе с ним. Дави не смотрит по сторонам, он идёт наощупь, потому что ему не нужно смотреть. Он знает Салем, как свои пальцы, сквозь которые так стремительно идёт в ногу с мужчиной, — и время.

Массачусетский залив2. Красиво, считал Дави. Он вновь и вновь прогуливался по нему, но всякий раз не запоминал деталей — будто его здесь и вовсе никогда не было. Небо сегодня в темно-синих оттенках, изредка сверкают молнии, озаряя его и делая хоть чуточку светлее. Чайки громко кричат, летая кругами над кучкой камней. Наверное, там выбросило рыбу. Мужчина снова подкурил сигарету и сел на холодный серый песок — прямо в вельветовых брюках, в которые так старательно стремились забиться мелкие влажные песчинки. Волны прибивало почти к его ботинкам, но он не спешил их отодвигать. Его вообще мало волновало, промокнет он или заболеет. Его никогда не волновал он сам.