Лебеди

Данила Пахутин

Лебеди

1

Апостол, тень на каменных ступенях, медленно поднялся к крыльцу. Жёлтый свет лампы, пробивающийся сквозь оконные рамы, боролся с тьмой, но не мог её одолеть. Напротив, лишь подчёркивал её густую, почти осязаемую ткань. Из бамбуковых зарослей, подобно призракам забытых легенд, выплывали лица юных Лебедей. Сила сквозила в их взглядах. Мысли их были обращены к благородному, но страшному чувству мести.

Апостол одной рукой сжимал кремнёвый пистолет, другой лихорадочно барабанил по деревянной двери. Ни малейшего шороха в ответ. Лишь гнетущая тишина и давление, готовое разорвать нервы.

И тогда в воздух взлетел камень. Оконное стекло разлетелось каскадом ледяного смеха, а осколки, упав на плиты крыльца, сложились в бессмысленный узор – первую трещину в декорациях мира, где реальность и миф переплелись воедино.

– Твой черёд, Дрейк! – хриплый крик Апостола пронзил тишину вслед за звоном стекла.

В ответ – лишь дрожание пламени в лампе. Тишина вновь окутала величественную сцену. Лебеди замерли, их дыхание слилось в монотонный гул, ожидая действий Апостола. В глазах лидера вспыхнул азарт: он обернулся к зрительному залу. Наблюдатель, кем бы он ни был, явно испытывал разочарование. И Апостол, как талантливый актёр, это ощущал.

Он убрал пистолет в кобуру и медленно подошёл к разбитому окну. Среди осколков, рассыпанных по плитам, выбрал один – длинный и зловеще острый. Взвесил в руке, бросил взгляд в зал. С ритуальной точностью завернул рукава белой рубашки, обнажив молодую кожу. Без колебаний, с жуткой грацией, провёл осколком по предплечью.

Тёмная, почти чёрная в слабом свете, кровь выступила мгновенно, заструилась по коже и упала на каменный порог.

Апостол закричал, подняв окровавленную руку словно знамя. Он не призывал – заражал. Не вёл – высвобождал.

Из глоток Лебедей вырвался нечеловеческий вой. Тишина была растерзана. Ей на смену пришёл ревущий вихрь. Пламя лампы забилось в конвульсиях, рождая на стенах дома громадные, пульсирующие тени.

Дрейк сидел за обеденным столом на кухне. Напротив него, в полосе света, застыла девятнадцатилетняя Клод. В её густых чёрных волосах нелепо торчал огромный жёлтый бант. Лицо покрыто белым гримом, напоминавшим штукатурку. Выразительные глаза, неподвижные и блестящие, обведены широкими кольцами чёрной туши. Губы пылали кричащей ярко‑красной помадой. Её одежда – белое платье в чёрный горошек.

Ни он, ни она не шевелились. Дрейк не смотрел на разбитое окно за спиной и кричащего Апостола – только на девушку. В её глазах не отражался свет. Ничего не отражалось.

Он протянул руку и мягко сжал ладонь Клод. Пальцы у него были холодные, как у покойника. Клод вспомнила, как однажды эти же пальцы гладили её по голове, когда она плакала.

– Они пришли, – произнёс он низким, грубым голосом. – Пришли за тобой.

В коридоре за кухней раздался громкий топот. Лебеди, ведомые Апостолом, шагали уверенно, в ногу. Их силуэты скользнули в кухню: одни встали у каменной печи, другие – возле шкафчика с посудой.

Дрейк встал из‑за стола. Между ним и Апостолом была дистанция вытянутой руки.

Клод едва приподняла брови, изобразив наигранный испуг.

Апостол поднял пистолет, нацелив его в сердце Дрейка. Бросил взгляд в зрительный зал и улыбнулся дьявольски, вводя наблюдателя в искушение. Казалось, он спрашивал: стрелять или нет? Хотя ответ был давно известен.

После выстрела Дрейк упал. Кровавое пятно медленно растекалось по полу, он не шевелился.

Лебеди пришли в движение. Они сплелись вокруг Клод в медленном, лихорадочном хороводе. Жесты их были не грациозны, а конвульсивны, как у пауков в банке. Шаги сливались в мерзкий ритм. Тихо, почти шёпотом, они напевали песню, похожую на стон раненого зверя.

– Прекратите! – крикнула она. – Я больше не одна из вас!

Апостол бросил пистолет на пол. Хотя, вернее было бы заметить, что пистолет сам скользнул прочь из его руки.

– Ты притворилась хорошей ради такой жизни? – голос Апостола раскатился по кухне. – Ради роли безмолвной куклы в этом поганом спектакле?

– Уходи! – выкрикнула Клод, и в её крике прозвучала жизнь.

Лебеди остановились, намеренно преувеличивая свою усталость. Тяжело дышали, переглядывались, смеялись между собой. Клод обернулась к зрительному залу. Слёзы размывали грим, обнажая настоящую кожу. Первая трещина в её лживом образе.

Она сорвалась из-за стола и попыталась убежать, но Апостол преградил путь к коридору, оттолкнув её. Клод отлетела назад, ударившись спиной о край стола, звон пустых тарелок пронзил воздух.

Это послужило сигналом.

Лебеди накинулись на стол и стулья, круша всё вокруг. Дерево трещало, обнажая плоть, скрытую под лаком цивилизации. Каждый удар – реплика, каждый треск – аплодисменты пустоте.

Клод не дышала, забившись в угол кухни. Апостол подошёл и рывком поставил её на ноги, заставив смотреть на разрушение.

– Что мы делаем? – спросил он, и голос его звучал неожиданно мягко, с оттенком усталой педагогичности, как будто он объяснял очевидную теорему запутавшемуся ребенку.

– Вы убиваете меня, – ответила Клод дрожащим голосом.

– Нельзя убить того, кто уже мёртв. Мы не убиваем. Мы освобождаем тебя. От платья. От банта. От этого нарисованного лица. От потребности быть увиденной. Ты не должна здесь находиться. Вернись.

Клод вновь взглянула на зал – и только теперь заметила: он пуст. Ряды пыльных кресел были погружены во тьму. Жёлтый луч света едва достигал первых рядов, растворяясь в этой чёрной пасти. Весь её искусственный образ предстал теперь перед слепой, безразличной бездной. Взгляд Клод поплыл по лицам Лебедей, по деревянным щепкам, по каплям крови на полу. Всё было разрушено. Рука Апостола медленно поднялась, как жест приглашения в это ничто.

2

Лебеди, теперь уже в полном составе, вышли из театра, погрузившись в объятия ночного города. Для Апостола было важно разыграть небольшое представление для Клод, оборвать её стремление к началу новой жизни. Чтобы вернуть её, требовалось провести особый ритуал – своего рода мистический спектакль. Теперь, как ему казалось, Клод понимала, что её попытка начать всё сначала была не бегством, а ересью. Апостол не просто убил Дрейка и разрушил декорации. Он поставил неутешительный диагноз миру, вскрыв его язвы скальпелем насилия. И Клод, его лучшая ученица, должна была увидеть операцию до конца.

– Никогда бы не подумал, что Дрейк станет настолько верен нашему делу, – сказал Апостол. – Я ценю его добровольную жертву.

– Ты уже давно никого не ценишь, – ответила ему Клод.

– Каждый из моих последователей дорог мне, но ты всегда светилась ярче остальных. Сделай шаг навстречу – и ты увидишь, как ошибаешься, пытаясь уйти.

– Дрейк был хорошим и не заслуживал смерти.

– Ты опять за своё? Неужели ты и вправду считаешь освобождение смертью?

– Нет никакого освобождения, Апостол. Смерть – это конец всего.

– Хватит. Разговор окончен, Клод. Нужно идти.

Лебеди бесшумно скользили по безлюдным ночным улицам, мимо старинных каменных зданий, чьи изящные фасады едва угадывались в полумраке. Десяток крепких парней в белых рубашках и одна девушка, похожая на ожившую фарфоровую куклу в причудливом наряде. Они не были просто людьми, не были обычной бандой преступников или безумными культистами. Они были символом, воплощением чего‑то большего. Керосиновые фонари, редкие и дрожащие, выхватывали из темноты фрагменты их шествия.

«Дрейк знал, что умрёт, – думала Клод. – Знал, когда приходил за мной в тот подвал, где меня держали после побега. Знал – и всё равно пришёл».

Лебеди выбили дверь. Не театральной декорации, а реального дома. Грохот прокатился по улице, но город продолжал спать, желая не замечать происходящего.

Из спальни, шатаясь, выполз старый офицер. Он больше походил на скелет, обтянутый кожей, в потрёпанной пижаме. В темноте его голос прозвучал с надломом, почти безнадёжно – он кричал, пытаясь отогнать незваных призраков.

Апостол шагнул вперёд. Тьма поглотила его фигуру. В следующий миг стилет вонзился в шею офицера. Всё закончилось за секунду.

– Клод, – нарушил тишину Апостол. – Мы пришли сюда не за стариком. Я хочу вновь увидеть твоё былое очарование. Как бы ты разрушила этот дом?

Он методично вытер лезвие о пижаму мертвеца. Каждое движение было выверено. Остальные Лебеди молчали, их взгляды были прикованы к лидеру. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, создавал причудливую игру теней. В этом свете их фигуры казались не совсем человеческими.

Девушка неспешно направилась в кладовку. Воздух там был тяжёлым, пропитанным запахом пыли и разложения. Она нашла палку среди хлама. Обмотала её грязным лоскутом. Когда‑то это была занавеска, теперь же лишь жалкий обрывок. Бутылка с керосином стояла в углу. Она пропитала им ткань, внимательно наблюдая, как жидкость проникает в волокна. Остатками принялась вырисовывать на полу гостиной невидимые узоры. Керосин растекался, оставляя за собой резкий, одурманивающий запах.

– Ты разбиваешь мне сердце, Клод, – поморщился Апостол. – Почему ты не обратилась за помощью к своим собратьям? Раньше ты любила исполнять мою волю чужими руками. Сегодня же пачкаешь свои собственные.

Девушка промолчала. Один из Лебедей, словно уловив её невысказанные мысли, молча протянул спички. Она встретилась с ним взглядом. В его глазах не было насмешки, только холодное любопытство: посмотрим, что ты сделаешь теперь, кукла.

Клод взяла спички, чиркнула. На краткий миг в грязном оконном стекле отразилось её лицо, а между пальцами вспыхнул огонь.

«Подавись моей верностью, раз она для тебя так желанна, – пронеслось в её мыслях. – Отныне все деяния будут моими, и лишь мне нести за них ответ».

Пламя впилось в пропитанную керосином ткань факела. Клод швырнула его на пол – огонь молниеносно переметнулся к дивану, охватив пуховые подушки. Языки пламени рванулись вверх, жадно пожирая пространство. Воздух разрывало от воя огня и треска горящего дерева.

Лебеди и их лидер рванулись к выходу, спасаясь от нарастающего жара. Клод вышла последней.

Апостол стоял в лунном свете и чувствовал, как внутри закипает ледяная ярость. Он всё рассчитал. Ритуал, смерть Дрейка, разрушенные декорации. Прежняя Клод, та, что ловила каждое его слово, рухнула бы на колени и благодарила. А эта…

Впервые за долгие годы он не знал, что делать. Клод стояла в стороне, вытирая чёрные от копоти руки о подол, и даже не смотрела на него. Она подожгла дом, но не ради веры. Просто потому, что решила сама.

«Ей плевать, – понял вдруг Апостол с отвратительной ясностью. – Плевать на веру, на меня, на них. На всё».

Банда молча вернулась в убежище – старый заброшенный морг, забытый даже крысами. Тьма и опустошение, исходившие от Лебедей, нашли своё воплощение в его помещениях. Свечи, воткнутые в оплывшие груды воска, слабо освещали каменные стены его коридоров и комнат. Где-то в этих глубинах доживала свои последние дни Анна, младшая сестра Клод. Раненная во время недавней вылазки, она решила встретить смерть здесь и отказалась от исцеления. В отличие от сестры, Анна никогда не мучилась выбором. Вопрос «уйти или остаться?» не находил отклика в её душе. Жизнь вне культа она уже не могла себе вообразить.

В просторном зале морга Апостол остановился, крепко удерживая Клод рядом. Ему казалось, будто её влияние, словно едкий туман, просачивается в души Лебедей и разъедает их веру. Те стояли поодаль, не сводя глаз с живой куклы, словно забыв о своём лидере. Вряд ли теперь хоть один из них способен стать вторым Дрейком.

– Что с тобой стало? – Апостол скрестил руки на груди. – Ты была лучшей. А теперь упорно отдаляешься. Мы едва оправились после того, что случилось с Анной. Потеря обеих сестёр станет для нас гибелью. Наша вера должна выжить.

Клод медленно подняла взгляд. В мерцающем свете её лицо выглядело измученным, грим давно стёрся, остались лишь грязные разводы.