До смерти как до зари

Данила Гонтарь

До смерти как до зари

За тремя дворами, двумя гектарами леса вела трава к избе, что пряталась за деревьями. Примяли её маленькие копыта. Тонкий провод натужно висел от трансформатора до щитка, прицепленного к столбу, а от него — до самой избы.

От металлической коробки шёл провод вдоль стены избы; он нёс ток для старой лампочки, которая голышом была воткнута в чёрный треснутый пластик патрона, что одиноко свисал. Она мерцала вечером и ночью, когда один выходил, а другой заходил, занося на копытах грязь в дом.

Всё остальное — мёртвое и давно перегоревшее, даже радио, которое работало больше двадцати лет, ещё зимой выдохнуло и уже не включилось.

Пение птиц развлекало копытных, когда женщина спала. Мышцы её шеи затопил плотный жир. Глаза ловили лучи солнца или же сияние луны крупицами блёклого света, а иногда они погружались во мрак. Мутные зелёные шары двигались, дёргая за ниточки нервов: тюк — ночь — закрывай, тюк — день — открывай. Женщина килограмм на двести лежала так около двух месяцев. Иногда ёрзала. Но давно не вставала. Черви пожирали её отходы, а матрас, на котором когда-то спала её бабушка, пропитался внучкой. Порой терпела: холодно будет — и отолью. Ноги согревались так же быстро, как остывала жидкость. Желание согреться только росло.

В грудах мусора кишели насекомые. Ела мух, тараканов — они проползали возле лица, так сладостно сновали вокруг, язык так и тянулся захватить, но был короток, поэтому туша дожидалась, когда насекомые поползут по лицу ближе к губам. Хорошо жили лишь черви: женщина старалась не трогать их, чтобы запах был недолгим. Правда, кроме скрипа и жужжания, ночью было веселее — возле туши кружили копыта с рогами. Она бы пустилась в пляс, если бы матрас мог вставать. Их было несколько. И каждый занимался своим.