Неутолимый голод: диалектика силы в истории человечества

Данила Абоев

Неутолимый голод: диалектика силы в истории человечества

Предисловие автора: О природе исследуемого Принципа

Эта книга – не хроника катастроф и не приговор человечеству. Это попытка анатомии. Мы будем препарировать доминирующую, ускользающую логику, пронизывающую ткань истории – логику, которую можно назвать Принципом Системной Эксплуатации. Для предельной ясности введем рабочую терминологию, которая станет нашим скальпелем:

· Принцип (или «Зло-1»): Безликая, самовоспроизводящаяся логика систем, направленная на извлечение максимального объема ресурсов (материальных, временных, психологических, витальных) из одних акторов в пользу других. Ее суть – в оптимизации процесса присвоения. Она не испытывает эмоций; она вычисляет эффективность.

· Идеологическая Надстройка («Зло-2»): Легенда, оболочка, нарратив. Религиозная догма, научная теория, экономический закон, расовая доктрина, риторика национальной безопасности или рыночной необходимости. Ее задача – рационализировать и морально санкционировать действие Принципа, превращая его из грабежа в долг, из насилия в жертву, из убийства в санитарную процедуру.

· Высвобожденная Жестокость («Зло-3»): Личная, зачастую садистская энергия, которая получает официальный канал и социальное поощрение в рамках системы. Палач, надзиратель, фанатик, коррумпированный чиновник. Это «человеческое лицо» системы, точка, где абстрактная логика встречается с живой плотью и причиняет ей боль.

Наша цель – не констатировать торжество этого Принципа, а выявить его механику, чтобы увидеть и понять не менее важный исторический феномен: эволюцию «антител» – систем сопротивления, солидарности, права и эмпатии. История – это не маятник, качающийся между добром и злом, а напряженный, вечный и крайне асимметричный диалог между голодом системы и волей к жизни, достоинству и автономии. Понимание структуры голода – первый шаг к тому, чтобы его обуздать.

Пролог: Тень на Стене Пещеры

Мы существа, выживание которых зависит от смысла. Мы лежим у костра племени, нации, цивилизации, вскормленные мифами о собственном величии и прогрессе. Наша официальная история – эпическая сага о восхождении: от мрака пещер к сиянию городов, от звериного рыка к гимну разума, от окова рабства к хрупкой хартии свобод. Это прекрасная, необходимая, терапевтическая ложь. Без ее успокаивающего гула мы, возможно, не вынесли бы чудовищного груза собственного прошлого, оглушительного хора страданий, который является его истинным саундтреком.

Но если отринуть эту удобную анестезию, остановить убаюкивающий нарратив и взглянуть на хронику человечества трезвым, не моргающим взглядом – обнажается иной, более древний и геометрически четкий сюжет. Это повесть о Принципе – неутомимом, вечно голодном механизме, чья фундаментальная суть заключается в структурированном, ритуализированном, максимально эффективном извлечении жизненных сил. Его гениальность – в абсолютной мимикрии. Он никогда не является в обнаженном виде, разве что в моменты первобытного ужаса или революционного слома. Он облачается в шкуры жрецов и тоги сенаторов, в сутаны священников и мундиры генералов, в деловые костюмы финансистов и в элегантные интерфейсы алгоритмов. Он говорит на всех языках: на языке закона и долга, чести и национальной идеи, экономической целесообразности и духовного очищения, личной безопасности и технологического детерминизма.

Эта книга – попытка нарисовать карту метаморфоз этого Принципа. Проследить его извилистый, кровавый путь от грубых каменных идолов, требующих детских сердец, до стерильных серверных ферм, тихо присваивающих наше внимание, наши данные и наше климатическое будущее. Мы пройдем через плавильные котлы империй и лабиринты идеологий, через конвейеры смерти и невидимые сети финансовых потоков. Но эта карта – не путеводитель для отчаяния. Это – карта боя. Ее цель – дать знание, чтобы понимать, где и как сопротивляться, чтобы видеть слабину в броне дракона и знать, что он не всемогущ, а всего лишь очень, очень стар и жаден. Пусть наше трудное путешествие начнется в глубокой древности, где Принцип впервые научился облекаться в сакральную плоть, а бог был синонимом голода.

ЧАСТЬ I: КОРНИ В КРОВАВОЙ ПОЧВЕ (От первобытных алтарей до Божьего суда)

Глава 1: Боги, требующие боли: Онтологическое обоснование Принципа

Чтобы понять истоки, отправимся не только к ацтекам, но и к берегам древнего Перу, в цивилизацию Моче (I-VIII вв. н.э.). Их керамика и фрески недвусмысленно изображают сложные ритуалы, где ключевым был не просто акт убийства, а тщательно режиссированное ритуальное расчленение и преобразование тела. «Церемония жертвоприношения» включала в себя пленение воинов из соседних долин, ритуальный бой, принесение в жертву, а затем – расчленение, сбор крови в специальные чаши-«посудины» и, вероятно, каннибализм элиты. Жертва не просто умирала; она трансмутировалась – ее жизненная сила (кровь) становилась прямым подношением божествам, а тело, возможно, употреблялось для присвоения ее мощи.

Это не была бессмысленная жестокость («Зло-3»). Это была высокосложная социальная и теологическая технология. Здесь в чистом виде действовал Принцип («Зло-1») : система требовала постоянного притока внешней энергии (жизней пленников) для поддержания космического и социального порядка. Жертва была топливом. Идеологическая надстройка («Зло-2») была безупречна: мифология объясняла это как священный договор. Боги (часто ассоциированные с силами природы – горой, морем, луной) голодны, они создали мир и людей, и теперь люди должны их кормить, иначе мир рухнет. Жрец, проводивший ножом по груди пленника, был не психопатом, а высококвалифицированным технологом сакрального, инженером, поддерживающим работу вселенной.

Подобные системы, где ритуальное насилие являлось краеугольным камнем мироздания, мы находим у шумеров (миф о Инанне и Энки, где богиня получает «ме» – божественные законы – через хитрость и насилие), в крито-минойской культуре (возможные человеческие жертвоприношения во время землетрясений), у кельтов (т.н. «болотные люди» – ритуально убитые и помещенные в топи как жертвы богам). Везде одна формула: страдание и смерть как валюта, на которую покупается стабильность мира и власть элиты. Личная жестокость высшего жреца или царя получала не просто разрешение, а статус высшей добродетели.

Глава 2: Империя как бездушная машина: Принцип становится административным

Если ранние цивилизации вплетали Принцип в космологию, то Римская империя совершила качественный скачок: она отделила его от богов и встроила в бюрократическую машину государства. Римляне были гениями систем, инженерами власти. Их зло было системным, расчетливым, обезличенным до предела. Знаменитый Pax Romana, Римский мир, был не идиллией, а специфическим состоянием, достигнутым и поддерживаемым через машинизированное, индустриальное насилие, применяемое на границах и внутри – к рабам и мятежникам.

Рассмотрим два столпа:

1. Рабство как экономический фундамент. Раб (servus) в Риме – это не просто несчастный человек. Это instrumentum vocale – «говорящее орудие», юридическая и экономическая категория, лишенная личности. На острове Делос, крупнейшем невольничьем рынке античности, ежедневно продавались тысячи людей. Процесс был отлажен: осмотр, сортировка по навыкам (писарь, учитель, проститутка, рудокоп), бирка с описанием недостатков («бегун», «болтлив»), торг. Разрушение семьи, лишение имени, телесные наказания – все это было не всплеском ярости хозяина, а стандартной операционной процедурой управления «живым инвентарем» для максимизации его продуктивности и управляемости. Раб-гладиатор, дорогой актив, берегся, тренировался, хорошо кормился, чтобы умереть на арене с максимальной зрелищностью, принося прибыль владельцу (lanista) и политический капитал устроителю игр. Здесь Принцип («Зло-1») обнажен: человеческое тело и жизнь как капитал, подлежащий инвестициям и извлечению прибыли.

2. Распятие как спектакль власти. Это был не просто способ казни. Это был сложный, театрализованный перформанс государственного насилия. Процедура была долгой, мучительной, рассчитанной на много часов агонии. Место выбиралось всегда оживленное – у главной дороги, на холме у городских стен. Тело преступника, обнаженное и изуродованное предварительным бичеванием (flagrum), было живой, корчащейся рекламой. Надпись на табличке (titulus) с формулировкой вины («Царь Иудейский» для Иисуса, «Предводитель разбойников») делала послание кристально ясным для всех зрителей: вот что происходит с теми, кто бросает вызов Lex Romana – римскому закону и порядку. Порядок (ordo) – ключевое слово. Распятие было актом не слепого гнева, а холодного, карающего права. Оно демонстрировало, что римская государственность простирается не только над территорией, но и над самим телом, его болью, его смертью. Легионер, забивающий гвозди, был таким же винтиком машины, как и квестор, считающий монеты в казне. Здесь рождается первый, страшный парадокс, который пройдет красной нитью через всю книгу: насилие как рутинная административная процедура, совершаемая не из злобы, а из чувства долга, дисциплины и служения абстрактной идее (Империи, Нации, Партии, Корпорации). Это протоформа «банальности зла».

Интерлюдия I: Палач. Эволюция социальной роли.

Фигура палача – идеальный сейсмограф, измеряющий отношение общества к санкционируемому им насилию. В ритуальных обществах (Глава 1) палач-жрец был сакральной фигурой, медиатором между мирами, его руки были «нечисты» в ритуальном, но священном смысле. В Риме палач (carnifex) – уже презренный ремесленник, живущий за городскими стенами, с которым запрещалось здороваться; его работа необходима, но оскверняет. В средневековой Европе палач часто был наследственным парием, но при этом обладал магическим ореолом (считалось, что части тела казненного имеют целительную силу). К Новому времени, с секуляризацией права, он становится государственным служащим, техником, чья работа регламентирована инструкцией (как у Сансона во время Французской революции). Эта эволюция от сакрального избранника к бюрократу показывает, как Принцип, оставаясь сутью неизменным, меняет оболочку: насилие десакрализуется, становится службой, работой, а затем – невидимой функцией системы (газовая камера, кнопка дрона). Палач исчезает как индивидуальность, растворяясь в аппарате.

Глава 3: Во имя Господа: Абсолютная истина как оружие Принципа

С приходом монотеистических религий – христианства, а позже ислама в его радикальных государственных формах – Принцип получил в свое распоряжение оружие страшной, невиданной ранее разрушительной силы: монополию на Абсолютную Истину и контроль над метафизической судьбой души. Теперь система могла угрожать не просто физическим страданием или смертью, но и вечными муками. Она могла не просто карать тело, но и «спасать душу» – даже против ее воли, оправдывая любое насилие высшим благом.