скачать книгу бесплатно
Между средней и третьей Беляевкой ? речка Глубочка, узкою лентою крадущаяся в камышах, делала кульбит. Сюда неизвестно откуда завезли песок, организовав хуторской пляж. Сюда же на обеденную дойку пригоняли стадо коров. Коровы, спасаясь от жары и оводов, весь свой заслуженный перерыв проводили по самую шею в воде.
Тут же сновала, ныряла и бултыхалась детвора, нисколько не смущая крупнорогатых монстров. В июльскую жару идиллическая картина у излома речки напоминала эпоху Возрождения. Место это хуторяне называли Стойлом, и оно было излюбленным для всех: от мала до велика. Летом на Стойле до утра не умолкали казачьи песни и лихие игрища.
Нарушая законы пропорциональности, между второй и третьей Беляевкой, в тени огромных верб, укрылся дом отшельников Цындриных ? один из всех построенный «мордой» к речке. Цындрины, старик со старухой, нажили себе единственного непутёвого сына, который не прижился в деревне, предпочитая городскую тюрьму.
Старый был наивен до безобразия, и его окончательной точкой зрения на те или иные международные события была та, которую проповедовали по телевизору.
В третьей Беляевке жили по большей части железнодорожники, своею сторублёвой зарплатой вызывавшие открытую зависть и скрытую ненависть колхозников. Железнодорожники же, в свою очередь, завидовали колхозникам, денно и нощно тащившим со свинофермы комбикорм, поэтому свиньи в лабазах хуторян были справные и ленивые, в отличие от поджарых, взращиваемых коллективно.
Впрочем, это жёсткое и обличающее слово крестьяне заменили на вполне демократичное ? «носить». Получалось, что комбикорм со свинофермы они не крали, а носили. Государство обворовывало крестьян, выплачивая нищенское пособие, поскольку зарплатой это назвать было бы слишком громко, а колхозники «обносили» государство.
Этот паритет между государством и пролетариями существовал долгие годы, до тех пор, пока государство, не желая более быть обворованным крестьянами, не уничтожило корень зла ? колхозы. Свой колхоз «Рассвет» крестьяне называли «Сорок лет без урожая», хотя он был вполне успешным и прибыльным…
…Итак, наши подопечные оказались в самом фешенебельном районе, в центре федеративной Беляевки, у колодца, куда бабы приходили посплетничать, а заодно и набрать питьевой воды.
Средняя Беляевка была длиною в полкилометра. Кое-где видны проплешины заброшенных хатёнок. В восьмидесятые годы произошла городская лихорадка. Крестьяне, уставшие получать за свой рабский труд жалкое пособие или трудодни, стали массово мигрировать в города.
Они, опасаясь, что вслед за налогами на фруктовые деревья, поросят, коров и овец, последуют налоги на гусей, кур, голубей, а возможно, на крыс и мышей, являющихся полноправными членами любого крестьянского хозяйства, стали покидать богом проклятую землю…
Фунтик, зная тяжёлый нрав донских казаков и искренне сомневающийся в благополучном исходе дня, остановился в надежде отрезвить сумасбродного товарища:
? Ну и шо ты будешь им базарить?..
Жульдя-Бандя хихикнул:
? Тебя я представлю королём Иордании ? Мухамедом-вторым.
? А там же сейчас, кажись, не Мухамед?
? Ну… тогда губернатором острова Сомбреро или, на худой конец, районным уполномоченным по правам колхозников.
Фунтик скупо улыбнулся, зная, что крестьяне обладают единственным правом – пахать и сеять. Он шёл, как жертва на заклание, и его единственным желанием было вернуться в душный вагон поезда, который всё ещё стоял, будто дожидаясь своих ветреных пассажиров.
Он опять остановился, оставив на лице открытую форму неприязни:
? Послушайте сюда, Жулик! Шо я имею вам сказать. Шо если вас будут немножко бить, я буду много делать ноги! А шо бы ви хотели, шоб меня совсем убили из-за какого-то идиёта?! Шоб я перестал бить живой только потому, что какому-то… ? Фунтик хотел сказать что-то оскорбительное, но дружок был на полголовы выше и шире в плечах. ? Видит бог, нас обоих утопят в этом колодце… системы «журавель», ? он кивнул в сторону единственного источника питьевого водоснабжения на хуторе.
? Тебя могут, а меня вряд ли, ? Жульдя-Бандя был весел, беззаботен и хладнокровен. ? Топить в колодцах мыслителей уже давно вышло из моды. Прошли времена инквизиции, когда философов поджаривали на кострах, как люля-кебаб…
? Философ хренов! ? язвительно бросил Фунтик.
? Стой! ? Жульдя-Бандя остановил его, придав пальцу восклицательное положение. ? Ты что-нибудь слышишь?!
? Ну орут… и что?
? Нет, ты ничего не слышишь. Ты не способен услышать мелодии запахов! ? вынес обвинительный приговор мыслитель.
Из жерла трубы куреня, крытого почерневшей от времени камышиной, ветерок приносил неистребимый запах горелого кизяка, от которого, чего греха таить, никакой мелодии не исходило. В хатёнке проживали «три девицы»: баба Нюра, названная девицей условно, с двумя неискусобрачными, предбальзаковского возраста дочками.
? Это эротический запах горящего кизяка. А вы знаете, что такое кизяк?! ?
представитель вымирающего отряда глубокомыслящих индивидов посмотрел на приятеля так многозначительно, будто вопрос касался тригонометрических функций.
? Сушёное говно! ? обнаружил знание предмета Фунтик.
Нечаянный ветерок всклубил дорожную пыль напротив хатёнки с камышовой крышей, толкая серый бездушный колобок вдоль дороги.
? Нет, это нетленный символ торжества человеческого разума, ? философ двинулся вперёд, на ходу продолжая дискуссию. ? Только высшее сознание, которым, как мы видим, наделены бескорыстные труженики полей и огородов, способно из скотских испражнений получить тепловую энергию. Но ваше дерьмо, дражайший, сколько его ни поджигай, гореть не станет. Оно пригодно, разве что, для разведения опарышей. ? Жульдя-Бандя сорвал свесившийся на дорогу колосок пшеницы и, расшелушивая мягкие недозрелые зёрна, попробовал на вкус, выбросив остальные.
? Из вашего говна, гадом буду, вряд ли будут производить детское питание! ? раздражённо заявил пессимистично настроенный дружок.
? Так что у нас с капустой?
? У меня, ? уточнил Фунтик, подчёркивая свою значимость и в не меньшей степени низкую ликвидность пустой болтовни философа-самозванца, ? тыща двести цветной и полторы белокочанной…
? Давай сто баксов… и всё будет в ажуре. Мы же не можем ввалиться на свадьбу без подарков?!
? Хватит и полста…
? Да ладно, не жмись!..
Выскочившая из подворотни рыжая, со свалявшейся на животе шерстью собачонка прервала диалог. Она с ожесточённым остервенением набросилась на пришельцев, писклявым, захлёбывающимся лаем заявляя свои права на территорию. Дворняжка, согнав со своей вотчины посторонних, с чувством выполненного долга помчалась прочь, равнодушно виляя хвостом, не желая рвать глотку за остальных.
Жульдя-Бандя принял ассигнацию, сложил вдвое, схоронив в заднем кармане брюк.
? Как всё запущено, ? поражаясь убогости провинции, тяжело вздыхая, констатировал Фунтик.
? А вы думали, здесь быки во фраках пасутся?..
…Огороженный плетнём розовый дом находился рядом. Ворот во дворе не было. Слева плетень обнимал низенькую выбеленную кухоньку, справа ? дом, пожалуй, самый величественный на хуторе.
На углу дома из земли произрастал высокий погреб, стены которого также были покрыты цементной «шубой». Стены не удостоились покраски, безликим серым монолитом демонстрируя унылую пресную крестьянскую действительность.
Между домом и кургузенькой кухонькой ? широкий проход, заросший лебедой, которую к свадьбе скосили, отчего вдоль плетня остались лишь коротенькие пенёчки. Длинная широкая скамья на улице свидетельствовала о радушии хозяев, легко переносивших хуторские посиделки.
Беззаботные, отъевшиеся на колхозных харчах воробьи, оттого и жизнерадостные, весело чирикали, купаясь в дорожной пыли.
У плетня, рядом со скамейкой, в тени огромных, как сковорода, листьев лопуха молча скорбели по своему кочету Самураю куры. Устроившись в овальных лунках, периодически вздрагивали от блох и въевшихся под кожу клещей-кровососов.
Самурая давеча задавил на «ковровце» Упырь ? Витька Самохин, за то, что тот клюнул его в интимное место. Упырь клялся и божился, что Самурай сам кинулся под колеса, иначе дорога на свадьбу ему была бы заказана.
Впрочем, он и на самом деле серьёзно пострадал: левое яйцо у него распухло и отливало фиолетом, как созревающий баклажан. Упырю соболезновали даже больше, чем несушкам, утратившим павшего за любовь пернатого рыцаря.
Бабы принимали чужую боль, как свою, а он, желая к себе сострадания, тем, кто помоложе, показывал увечье. И сердобольные соседки в качестве обезболивающего выделяли великомученику поллитру самогонки.
Глава 4. Непрошеные гости
Жульдя-Бандя легко, как в тёплую июльскую воду, ступил на территорию частного крестьянского владения.
Ступил и Фунтик, но тяжело и осторожно, как на взявшуюся коркой навозную жижу. Чуть поодаль, вполне доверяя своему сумасбродному взбалмошному другу получить по морде первому. Он нервно озирался, стараясь найти наиболее лёгкий и безопасный путь к отступлению. Предпочёл держаться ближе к правой стороне плетня, в проходе, уводящем в глубь двора.
Сиганув через плетень, можно было пересечь палисадник по диагонали. На пути, однако, стояла рукотворная преграда из нескольких кустов роз. Потом снова через плетень, а там ? спасительное поле пшеницы. Фунтик настолько увлёкся идеей бегства, что иной исход казался ему из разряда чудес.
Косоуры под навесом крыльца к свадьбе уладили резьбой, которую сотворил, по пятёрке за каждую, Бурбурыч ? Новосельцев Борька, Борисыч по отцу. За что и получил такое прозвище.
В честь грандиозного события, дабы подчеркнуть величину торжественности, на крыльце дома прикрепили красное знамя, позаимствованное в сельсовете. На нём ? лик вождя мирового пролетариата, вышитый золотой нитью, и серп с молотом в объятиях снопов пшеницы. Полотнище окаймлено жёлтой бархатной тесьмой с кистями.
Двор к свадьбе очистили от «бисквитов», произведённых коровой Изаурой и тёлкой Розалиндой. Изаура, культовая корова, была стара, но на зависть всему хутору давала по три цеберки молока в день. И это из года в год переносило её «экскурсию» на бойню.
Латиноамериканские слезоточивые сериалы проникли и в этот, богом забытый казачий хутор, отрывая пролетариев от суровой действительности. Мудрые правители стали кормить народ мыльными операми, заставляя баб плакать не над собственной хронической нищетой и безысходностью, а над вымышленной, импортируемой из-за океана…
…В свадебных приготовлениях более остальных усердствовал Упырь, неся трудовую повинность за убийство Самурая. Перетаскал со двора в сарай уголь, вычистил в хлеву, отремонтировал кормушку для свиней, покрасил собачью будку, а уборную ? снаружи и изнутри. Заодно потравил опарышей, изрядно залив проклятых соляркой.
Отпас два дня хуторское стадо: за Изауру и Розалинду. Да так разохотился, что, ко всему, перевёз ко двору скирды сена за лиманом, за что Веркой Матюхиной, мамашей жениха, был полностью реабилитирован и, поговаривают, щедро вознаграждён. Как сплетничала соседка баба Нюра, старшая из «трёх девиц», «Верка Упырю на радостях зализала все раны», имея в виду нанесённые Самураем.
Гости, а их было никак не меньше полутора сотен, в полной боевой готовности нетерпеливо дожидались от тамады приказа «повторить». Предстояла самая сложная и ответственная часть обряда, и гости должны были быть подготовлены к расставанию с деньгами.
Столы занимали всё пространство между домом и лабазами. Выстроенные буквой «ш», с женихом, невестой, другом и дружкой на лобном месте и VIP-персонами из близких родственников и тех, от кого ожидали щедрого подарка. Все три ряда, начинённые пролетариями, стыдливо и покаянно пристыковывались к VIP-перешейку.
Жених в малинового цвета вельветовом костюме белой кляксой на чёрном покрывале выделялся среди прочих.
В малиновых костюмах в те времена расхаживали представители незаконных организованных преступных группировок. Их так и прозвали ? «малиновые пиджаки». Нынче они поменяли малиновые костюмы на чёрные и статус: влившись во властные структуры, стали законными ОПГ…
В каждом ряду, согласно табели о рангах, гнездились пролетарии. На первом, возле дома ? бесчисленные родственники со стороны жениха и невесты, кое-кто из сельсовета да начальнички со свинофермы. На втором ? высокопоставленные хуторяне и из соседних деревень: в основной своей массе аксакалы с жёнами и почётные крестьяне.
Третий ряд соседствовал с хлевом и был приуготовлен для прочих. Основную массу представляла молодёжь, из которой редко кто находил смелость подарить червонец. Они взяли моду дарить коллективно: два червонца на троих ? дёшево и сердито…
Появление незнакомцев крайне удивило жениха с невестой, как, впрочем, и всех присутствующих. Допрашивать пришельцев, однако, было бо?льшим неприличием, нежели тем вваливаться без приглашения.
Жульдя-Бандя, сообразно событию, цветя и сияя, как майская роза, сделал лёгкую паузу, преумножая величину любопытства у присутствующих.
Гости со стороны жениха, включая и его самого, признали в пришельцах, во всяком случае, в том который рослее, моложе и увереннее, дальнего родственника невесты. Невеста же в нём родственных уз не обнаружила, и ей, вместе со своими гостями, ничего не оставалось, как принять противоположную точку зрения.
Никто спросить не отваживался, по большей части оттого, что, возможно, незваные гости могли быть вовсе не гостями, а присланными из района с поздравлениями и напутствиями молодожёнам.
Молодёжь в поисках лёгкой жизни взяла моду перебираться в город, без капли сожаления покидая родные пенаты, сиротя землю-матушку и родной колхоз…
Все с напряжением ждали развязки.
? Сотни полторы, не меньше, ? подумал Жульдя-Бандя, окинув взглядом мирное население, среди которого было чуть меньше воинственных казаков, с удовольствием бы почесавших кулаки о его благородное лицо. ? Промедление смерти подобно (В. Ульянов), ? выдвинул он гипотезу, которую, как ему показалось, какой-то интеллектуальный старатель имел наглость выстрадать до него.
? Больше двух сотен, ? в объятиях страха предположил Фунтик.
За столами воцарилась пронзительная тишина, будто виновниками торжества были не молодожены, а покойник.
Мыкола Семенихин, сожитель Верки Матюхиной, матери жениха, хотел полюбопытствовать и для этой цели открыл было рот. Но та с усердием стукнула его локтем в бок, поскольку не желала видеть Монгола, как его прозвали за узкий разрез глаз, хозяином в своей хате.
Мыколе дозволялось разевать рот только в трёх случаях. Для еды. Чтобы хвалить Веркину стряпню перед соседками-сплетницами. И просить о помиловании или снисхождении, когда надирался с мужиками и возвращался в родные пенаты, мягко говоря, не очень трезвым.
Глава 5. Поздравительная речь посланника короля Иордании ? Абу Ашурбанипала Махтум ибн аль Бахрума
? Здоровэньки булы… дорогие казаки и казачки! ? Жульдя-Бандя поклонился в пояс, приветствуя хуторян, ответивших радушными пролетарскими улыбками доброжелательному пришельцу.
? Булы, ? согласилась злоупотреблявшая жизнью, 93-летняя Устинья, прабабка невесты и бесчисленному множеству неблагодарных потомков приходилось терпеть её долголетие в ожидании какого-никакого наследства.
Она была самой пожилой в округе, и по ней в сырых могилах уже давно скучали предки. В девственности у неё осталось три зуба, которые она по воскресеньям баловала зубным порошком, перед тем, как отправиться на заутреню в поповскую церквушку.
Фунтик, более походивший на делопроизводителя при молодом самоуверенном мужчине, молча поклонился, не имея шансов соперничать с неиссякаемым темпераментом товарища.
? Дамы и господа!.? Жульдя-Бандя, как конферансье столичного цирка, одарил всех, включая и долгожительницу Устинью, которую за истекший век дамой назвать никто не решился, белозубой, удивительно откровенной и располагающей улыбкой.
Мария Коноплёва, агрономова дочка из Дячек, невысокая, смазливая, курносая, с роскошною, до пояса, косой, неисправимая хохотушка, которую прозвали Марихуаной, толкнула в бок Хому, хуторского шута:
? Господин!
Они залились высоким собачьим лаем, найдя в этом повод для веселья.
Валерка Гальцов, двоюродный брат жениха, хихикнул:
? Хома ? своей жопе господин!
? Валерка, как родственник, по статусу должен был гнездиться в конце первого или на втором ряду, но пожелал среди молодёжи…
Хома ? Сергей Трофимов, курчавый, как ягнёнок, и такой же глупый тридцатилетний детина, жил с матерью на краю средней Беляевки, возле кладбища. Работал трактористом в колхозе и осенью становился чрезвычайно популярным на хуторе. За вспашку огородов брал самогоном. Одинокие бабы, ежели в теле и нестрашные, расплачивались натурою.
«Три девицы», исключая мамашу, конечно, рассчитывались по очереди, дополняя слухи феерическими рассказами Хомы. На хуторе, да и в окрестностях, перезревшего парубка любили за неистощимый, по-детски наивный глупый юмор и высокий лающий колоратурный от природы смех.
Мозг хуторского шута никогда не был отягощён мыслями. Он включался только тогда, когда необходимо было что-нибудь придумать, чтобы найти выпивку. Следует заметить, что он приводил в действие свои извилины и в случае крайней нужды, когда трещала по швам голова и возникала необходимость опохмелиться.
Хома заключал в себе полное собрание недостатков, как полное собрание сочинений упокоенного вождя мирового пролетариата. Единственным положительным качеством его, впрочем, был неиссякаемый оптимизм. Он с оптимизмом смотрел не только в будущее, но и в пустое, никчёмное и безотрадное прошлое…
?…Леди энд джентльмены, колхозники и колхозницы… и лица, приближённые к председателю! Дорогие граждане и старушки! ? возмутитель спокойствия направил взор с сияющей неотразимой улыбкой к виновникам торжества, руками помогая обозначить их месторасположение. ? Дорогие молодожёны, кузнецы маленьких пролетариев…
? А можэ, воны выкують прынса! ? нарочито громко, дабы быть услышанным, предположил старый Ларин, которого на хуторе прозвали Капиталистом. Его дом хоть и уступал по размерам розовому, под шубой, в котором происходили описываемые события, зато был из новомодного силикатного кирпича, с шиферной крышей и вызывал у хуторян неприкрытую зависть.
? …Мы прибыли к вам от короля Иордании Абу Ашурбанипала Махтум ибн аль Бахрума с почётной миссией ? поздравить молодых, я имею в виду жениха и невесту, ? пояснил Жульдя-Бандя, чтобы кто-нибудь моложе легендарной бабки Устиньи не принял это на свой счёт. ? Со вступлением в гражданский брак! Мы, от имени его высокопреосвященства короля Иордании Абу Ашурбанипала… ? временный королевский поверенный от волнения позабыл полное имя монарха, решив ограничиться лишь прологом, ? намерены вручить эту скромную ассигнацию… молодожёнам!
Он гордо вознёс «пригласительный билет», удивляя гостей и родственников столь щедрым подарком…
Даритель, в котором королевского посланника признала только выжившая из ума бабка Устинья, нарушив традицию, начал поздравление с себя. Нисколько, впрочем, не задев собственного достоинства первоочередников ? родителей молодожёнов.
Он, как святыню, вознёс стодолларовую купюру. Сияя, как золотой динар, направился к виновникам торжества. Фунтик, счастливый от того, что всё складывается так удачно и что ежели их и будут бить воинственные казаки, то не сейчас, последовал за приятелем.
Невеста торопливо встала. Потащила за рукав валуховатого жениха, который доселе с долларами не встречался и с конвертируемостью валюты был знаком не больше, чем атеист со вторым пришествием Иисуса Христа.
Потомки ветхозаветных неискусобрачных Адама и Евы, роли которых прекрасно исполнили закреплённые брачными узами Авраам и Сара, стояли во всеоружии, готовые приступить к реализации элементов обряда посвящения в семейную рутину. Жених глупо улыбался, периодически, как любопытная сорока, вертя головой. В улыбке невесты угадывался лёгкий минорный холодок.
? Сегодня посвятить молодожёнов в семью, как мы видим, пришло очень много народу, ? Жульдя-Бандя жестом обозначил это, проведя рукой от края дома до сарая, где на скамьях гнездились пролетарии третьей категории. ? Я… мы желаем, ? поздравляющий виновато улыбнулся, позабыв о Фунтике, ? чтобы ваш союз был надёжным…