скачать книгу бесплатно
И он вдруг подумал: не врет.
Он даже не может представить себе, до чего я не вру, подумала женщина и склонилась к цветку с толстой лупой.
* * *
Когда вирус добрался до них, они вызвали «Скорую». Та добиралась до них восемь дней – почти столько же, сколько сам вирус.
Когда вирус настиг их, мужчина подумал: третьего времени нет. А те два, что есть, склеены в петельку Мебиуса: геометрический трюк, при котором стороны скрученной ленты сочленяются сгибом в одну. Всего-то и нужно – перевернуть край какой-либо грани и прислонить ко второму. Так же и здесь. По-другому никак не понять, как зараза проникла к ним в дом: медицинские маски, дистанция и обмывание рук спиртраствором – рекомендации соблюдались неукоснительно. Рядом никто не чихал и не кашлял. Мухи? Едва ли. Для мух у них были пинцет и перчатки. А вот для времени – нет.
Когда просочился в квартиру губительный вирус, супруга сказала:
– Мне трудно дышать. Это он.
– Нам давно уже трудно дышать, – успокоил мужчина. – Ты хоть помнишь, когда мы дышали не трудно?
– Как знаешь, – сказала она. – Хрен редьки не слаще.
В дождь дышать было легче. Восемь дней кряду, пока они ждали врача, в Москве шли дожди.
Когда к ним приехала «Скорая», было уже слишком поздно. Пряча глаза за окошком защитного шлема, терапевт в герметичном скафандре предложил обоих доставить в больницу.
Они уклонились.
– Можем сделать укол.
– Не хотите цветок? – спросила жена. – Экземпляр замечательный. Три в одном: мухоловка, красавец, художник.
Врач и медбрат отказались.
– Старайтесь лежать вниз лицом. Так дышать будет проще.
Жена пошутила:
– Вниз лицом – это даже привычней.
– Вызывайте опять, если что.
Муж хохотнул и закашлялся.
– А вот смеяться я вам не советую! – буркнул доктор, оставив коробочку ампул.
Когда вирус почти их убил, супруга сказала:
– Придется звонить толстяку. Телефончик остался?
– Сейчас поищу.
Пират на звонок не ответил.
А может, мужчине оно примерещилось – и звонок, и внезапная просьба жены, и свое наваждение цветком.
Чем дальше, тем чаще теряли сознание. Главное – восемь секунд, думал муж, когда еще думал, что думает. Но додумать про восемь секунд он ни разу не смог.
Было нечем дышать, но они все дышали. И до последнего дня опекали питомца: пульверизатор, пинцет, цокотухи… (Можно уже без перчаток.) Было только неясно, совершалось ли это в воображении иль наяву.
Когда вирусом были покрошены в месиво легкие, женщина пробормотала:
– Вот и закончилась наша с тобой невозможка.
Муж потянулся, чтоб взять ее за руку, и, взлетая над миром, тащил и тащил, сколько мог, за собой. А потом захлебнулся простором и умер.
Перед смертью жена содрогнулась, открыла глаза, но ничего не увидела: ни цветка, ни лежавшего навзничь холодного мужа, ни оконного света, ни мысли и ни просветления.
Их избавление было той точкой, в которой история и время сошлись.
Когда вирус убил злополучных хозяев, Невозможка враспах отворилась узорами глянцевых бабочек, ни одна из которых не ведала в жизни ни истинных крыльев, ни райской тревоги полета.
Пловдив, 21 июня 2020
II
Пять коротких рассказов про очень короткую жизнь
Остров воздуха
Вообразите апрель, который лишь пахнет сиренью, но весны с собой не принес. Вообразите полет, который забыл нацепить свои крылья и, взлетев, превратился в падение. Вообразите падение, в котором остался еще хоть какой-то полет – и тогда вы увидите время, в котором сегодня живете: без весны, без надежды, без крыльев. И даже без слез.
Георг Нейм. Руководство по суициду для избранных
Во сне он летал и, летая, вдруг понял, что все не во сне было лишь подготовкой к полету.
– Не передумала? – спросил он жену, поняв по лопаткам, что тоже проснулась. Лежала на левом боку и тихонько вязала пальцами время: стежок за стежком рисовала тенью крючки на стене и сочиняла из них зверушек и рожицы. Те и другие были похожи на серые фрески исчезновения.
– Наоборот. – Она обернулась, подставила губы. Они пахли ночью и легкой, ленивой слезой. – Еще больше надумала. Ближе к трем опять повторилось. Ты не заметил?
– Я спал как убитый.
Соврал: к трем часам ночи его трясло так, что едва не скатился с кровати. Только к утру он заснул и летал, оторвавшись от тряской земли. Вот почему он летал – чтоб оторваться от этой земли, которая с каждым настигнувшим днем дрожала под ними все больше, все глубже, утробней, отзываясь под ребрами нудным печеночным гулом. Затем дрожь исчезала – столь же нечаянно, как нападала – и заставляла в себя не поверить.
Чтобы не верить в нее, им приходилось смеяться.
В дверь заскреблись.
– Жалко его. Как-то стыдно сегодня… Впусти.
Пес вскочил на кровать и взялся лизать ей затылок. Жена отбивалась, пряча в подушку лицо, и смеялась – ненасытно, взахлеб. Мужчина тянул пса за лапы и рычал ему в ухо.
– Уймитесь, – взмолилась она. – Или я задохнусь.
Солнце уткнулось макушкой в оконную раму и подлило утра через подслеповатые стекла. Утро было сиреневым, свежим – апрель. Обессилев от шумной возни и навзрыд усмиряя дыхание, супруги валялись на кочках постели. Скинутый на пол, пес блаженно храпел на ковре.
– Кофе?
– Я или ты?
Выбросил ножницы. Ответила камнем.
Мужчина поплелся на кухню.
Когда он вернулся, смотрела еще в потолок и опоздала с улыбкой.
– Не поздно еще отменить. Если ты передумала…
– Может, ты сам передумал?
Впервые за утро поглядела прямо в глаза.
– Да пошли они в жопу.
– Вприпрыжку, – кивнула она.
Опять посмеялись. На душе у обоих стало светло и расплывчато, словно в окне. И так же свежо – от стоящей на тумбе сирени.
Пока жена выгуливала собаку, он сходил на стоянку и подогнал к подъезду машину.
– И как эту сволочь зовут?
– «Секвойя». Японец.
– Слишком большой для японца.
– По мне – в самый раз. Если подумать, сколько нам задолжали…
Нажимая на разные кнопки и хохоча от восторга, они покатались по улицам, а как надоело, выбрались на проспект.
– Ты ловкач еще тот!
– Чистый фарт: у босса брелок торчал из кармана. Сам в руки просился.
– Надолго уехал твой шеф?
– На целую вечность: два дня.
– Будешь гнать, весь фарт свой профукаешь. Забыл про посты?
Он сбавил скорость. Жена напевала под радио и отстраняла плечом любопытный нос пса, выгребая из бардачка конфетно-аптечный хлам.
– Ого! – вдруг сказала она.
– Ненастоящий, – отозвался мужчина, повертев пистолет на ладони. – Но по виду не отличишь. Пригодится. Спрячь в сумку.
Она почесала в затылке стволом.
– А вот, например, ты мечтал кого-нибудь пристрелить?
Пожал равнодушно плечами:
– Было дело, мечтал банк ограбить. Или угнать самолет на Балеарские острова. Местечко там есть, Остров Воздуха называется.
– Почему?
– Название такое? А хрен его знает. Но, наверно, не зря.
– Наверно, не зря, – повторила она, поразмыслив. – А отчего перестал?
– Мечтать? Повзрослел. Поумнел. Отупел.
– Не совсем. Успел спохватиться. Еще немного – и сделался б умником. Не заметил бы сам, как вконец отупел. У умников это в крови. – Она притулилась к нему и потерлась лицом о рукав. – Я закурю?
Он не любил сигарет, но сейчас запах дыма ему даже нравился: вместо привычной угрозы он источал аромат, наводивший на мысли о чем-то простом, несерьезном – босоногой беспечности, ветреных тайнах, костре, мокром сене, брыкливых косичках и оголтелом, хмельном сумасбродстве, с которым он лазал когда-то к кому-то в окно.
Интересно, куда убегают от нас все те чудаки, кем мы были, пока доверяли себе и готовились стать не собою? Туда же, должно быть, куда утекает по капле с годами душа…
Ему сделалось грустно, но грусть была теплой и сладкой, как пряник. Было приятно грустить и смотреть на дорогу, следя краем глаза за лепестками дымка.
Докурив, женщина задремала. Муж приглушил верещанье приемника и поглядел на часы. Все шло четко по графику, как будто они поступали так тысячу раз. Ни единой заминки в дороге, ни единого сбоя в эмоциях или предчувствиях. Это его утешало. По крайней мере, руки уже не тряслись. Да и ход у «японца» был гладкий. И гладкий асфальт. Сбоку – гладкое солнце на отглаженном облаком небе. Ни дать ни взять гладкий день на гладкой планете, пропади она пропадом!
– Не вздумай разнюниться, – предупредил он жену, когда подъехали к одноэтажному дому на окраине города.
Используя зеркальце заднего вида, она причесалась, подкрасила губы и подобрала, подладив под радость, глаза:
– Я в порядке. Сам смотри не взорвись.
Оставив родителям пса, они попрощались и заспешили обратно к машине.
– Не поверили, – хмуро сказала она, прежде чем в голос расплакаться. – Я так им правдиво врала, а они не поверили. Они никогда мне не верили.
– И мы бы не верили, будь у нас дети. – Он швырнул свой мобильник в окно.
– Мы бы как раз таки верили.
– Наплюй. Или ты передумала?
Она вытерла слезы:
– Ты мне тоже не веришь?
Опустила стекло и метнула в курсив из дорожных столбов золотистую «Нокию».