Читать книгу Девушка, которая забыла, как дышать. Современные рассказы, новеллы, повести (Цецен Алексеевич Балакаев) онлайн бесплатно на Bookz
Девушка, которая забыла, как дышать. Современные рассказы, новеллы, повести
Девушка, которая забыла, как дышать. Современные рассказы, новеллы, повести
Оценить:

4

Полная версия:

Девушка, которая забыла, как дышать. Современные рассказы, новеллы, повести

Цецен Балакаев

Девушка, которая забыла, как дышать. Современные рассказы, новеллы, повести

Глава 1

ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ЗАБЫЛА, КАК ДЫШАТЬ

Современные рассказы, новеллы, повести

«Не ищи вечность в мраморе – ищи её в том, от чего у тебя учащается сердцебиение»



Она забыла, как дышать – и встретила того, кто вернул ей пульс. Так открывается книга, где мраморные плиты помнят больше, чем живые, а музыка оказывается сильнее времени.

Здесь город спорит с селом, поле пахнет детством, а горы учат молчать. Здесь люди теряют работу и находят себя, боятся будущего и влюбляются в прошлое, бегут из дома – и возвращаются к себе. Радость и тревога идут под руку, как старые друзья, и не всегда понятно, кто из них ведёт.

Рассказы, новеллы и повести о том, что нас окружает: асфальт и звёзды, поезда и колодцы, чужие окна и собственные отражения. О том, что делает нас живыми – вопреки всему.

Дышите. Вы ещё не всё сыграли.



Предисловие

У этой книги странное начало. Она открывается не признанием в любви, не погоней, не катастрофой – а кладбищем. Но, перевернув первую страницу, вы поймёте: мрамор здесь нужен лишь для того, чтобы оттенить живое.

«Девушка, которая забыла, как дышать» – это не метафора смерти. Это метафора нас. Всех, кто однажды перестал чувствовать: в бетонных коридорах, в лентах новостей, в чужих ожиданиях. Мы разучиваемся дышать незаметно – как разучиваются говорить на родном языке, – просто потому, что рядом некому произнести нужное слово.

Истории, собранные здесь, – о том, что возвращает дыхание.

Они разбросаны по всей нашей географии. Город с его стеклянными фасадами и одиночеством в толпе. Село, где память пахнет дымом и полынью. Поле – бесконечное, как детство, которое мы не успели рассмотреть. Горы, которые не утешают, но учат молчать по-настоящему. Небо, которое есть у каждого – даже у того, кто не поднимает головы.

И между всем этим – люди. Они радуются, боятся, тревожатся, теряют и находят. Влюбляются не вовремя. Уезжают не туда. Возвращаются не теми. Иногда смешно. Иногда больно. Но всегда – по-настоящему.

Мы не делили рассказы на «светлые» и «тёмные», на «простые» и «сложные». Жизнь не делится. Радость и страх идут под руку, как старые друзья, и не всегда понятно, кто из них ведёт.

И ещё одно. В этой книге много музыки – той, что звучит в наушниках, в подъезде, в голове, в тишине между словами. Потому что музыка – это и есть пульс, вынесенный наружу. Она не воскрешает мёртвых. Она напоминает живым, что они ещё не всё сыграли.

Эпиграф на обложке – не украшение, а инструкция. Не ищите вечность в мраморе. Ищите её в том, от чего учащается сердцебиение: в первом слове после долгого молчания, в чужой ладони, в небе над полем, в дороге, из которой не хочется возвращаться.

Мы собрали эту книгу для тех, кто дышит. И для тех, кто пока забыл как.

Прочитайте. Вдох. Выдох. Ещё раз.



«Девушка, которая забыла, как дышать»

Кладбищенский рассказ

Кладбище Монпарнас встретило меня не скорбью, а джазом.

Саксофон плакал где-то в районе аллеи Бодлера, и я пошёл на звук, перешагивая через золотые лужи кленовых листьев. Она сидела на корточках у безымянной, ничейной могилы – серой, без имени, только выцветшая дата: «1683». Наверное, сюда плита перетащена с кладбища Невинных – она смотрелась чужой, инородной. Не своей здесь была и девушка. Чёрное платье, серые кеды, в руках – старый, будто из прадедушкиного сундука, саксофон. Её пальцы лежали на клапанах, как крылья мёртвых птиц.

– Ты в порядке? – спросил я.

Она подняла глаза. Они оказались прозрачными – нет, не белыми, а пустыми. Как комнаты, из которых вынесли всю мебель.

– Я ищу, – сказала она шёпотом, – ту ноту. Которая вернёт мне пульс.

Я не знал, что ответить. И тогда она начала играть.

Это был не джаз. Это был взлом времени. Взрыв подхватил нас и забросил в прошлое.

Франция, 1348 год.Мы стояли в соборе Шартра, и я чувствовал, как мои ботинки утопают в соломе. Её звали Элиан. У неё была чёрная прядь в русых волосах и голос, похожий на григорианский хорал. Она пела для умирающих от чумы – не «Dies irae», а тихую песню о том, как яблоня цветёт даже в неурожайный год. Но её жених сжёг её скрипку, сказав, что музыка – это голос дьявола. Она замолчала на тридцать лет. Умерла от немоты.

– Зачем ты показываешь мне это? – спросил я.

– Затем, – ответила она, – что я была там. И забыла, как звучит надежда.

Она вынула из холщёвой котомки сверкнувший в соборном полумраке саксофон, столь странный в средневековье, и поднесла его к губам. Нас снова закружило.

Вена, 1827 год.Бетховен уже не слышал ни черта, но его пальцы дрожали над клавирами. Элиан – теперь с небрежно собранным пучком и шалью на плечах – записывала за него ноты. Он кричал: «Сильнее! Пусть слёзы будут в басах!» Она прятала лицо в ладонях и смеялась. Потом они играли в четыре руки сонату, которую музыкальный мир никогда не услышит: о том, как глухота может стать самым громким органом души. Но Бетховен умер. Элиан осталась сидеть у его могилы три дня, пока венские городовые не согнали её пинками.

– Ты была влюблена в него, – сказал я.

– Я была влюблена в то, какон разбивал тишину.

Она обтёрла мундштук саксофона. Грустно заиграла. Вихрь принёс новый взрыв.

Детройт, 1957 год.Заводы «Форда» гудят, как раненые бизоны. Элиан – в кожаной куртке и с электрогитарой, которую она спаяла сама из деталей конвейера. Её группа называлась «Ржавые ангелы». Они играли в гаражах, где пахло маслом и свободой. Но продюсер сказал: «Ты девочка, бэби, а девочки не играют соло». Он выкинул её запись в мусорку. Она ушла на кладбище Вудлон – и там, сидя на могиле робота (да, в Детройте есть такая), впервые заплакала за двести лет.

– Ты бессмертна? – спросил я.

– Нет, – она провела пальцем по клапану саксофона. – Я просто забыла, как умирать. И поэтому не умею жить.

Париж, наше утро.Саксофон замолк. Мы сидели на холодном граните могилы 1683 года. Я взял её руку – ледяную, с мозолями от музыки – и положил себе на грудь.

– Чувствуешь?

– Что? – её глаза расширились.

– Мой пульс. Сто двадцать ударов в минуту. Потому что ты только что сыграла мне то, что никто никогда не играл. Ты собрала все века в одну ноту, Элиан. В ту самую, которую искала.

Она отдёрнула руку. Потом прижала её обратно. И вдруг – впервые за сотни лет – её пальцы дрогнули не на клапанах, а в ответном пожатии.

– Я чувствую… – прошептала она. – Земля. Земля под ногами. Она тёплая.

– Это потому, – я улыбнулся, – что кладбище – не место для мёртвых. Это место, где живые учатся дышать.

Она рассмеялась. И в этом смехе был и григорианский хорал, и бетховенский бас, и гитарный рифф-перегруз Детройта. Саксофон упал на листья. Не нужен больше. Потому что её пульс – я слышал – теперь отбивал ритм туда-сюда, жизнь-сейчас, вперёд.

А могила 1683 года вдруг дала крошечную, чуть заметную трещину. Сквозь гранит пробился зелёный росток. Он пробился сквозь века, из забытой тишины парижского кладбища Невинных. Она зачехлила саксофон.

Мы спускались с Монпарнаса под звуки уличного оркестра – какой-то парень играл на аккордеоне «La Vie en Rose». Элиан смотрела на небо так, будто видела его впервые.

– Как тебя зовут? – спросила она на ходу.

– Адам, – сказал я. – Адам.

– Первый человек? – она прищурилась.

– Нет, – я взял её за руку. – Просто тот, кто встретил тебя не на том свете, а на этом.

Сзади, на аллее Бодлера, саксофон тихо доигрывал последний аккорд. Потом замолк навсегда. Ему больше не нужно было искать потерянные души.

Одна вернулась.

Глава 2

«Кубик»

Абстрактная новелла

Он не считал дни. Это было бы слишком по-человечески.

Лео вёл отсчёт в ударах сердца. Семь лет, три месяца и двенадцать дней – если переводить на грубый язык календаря. Но точнее было бы сказать: сорок две тысячи двести восемьдесят семь успешных проникновений в чужие сны. Девятьсот тринадцать сломанных ментальных барьеров. Сто четыре раза, когда его собственное сознание трещало по швам.

И вот сейчас – последняя стена.

Она стояла перед ним не из камня и не из света. Она была соткана из чужой воли, из страха, из любви, которую её владелец слишком долго носил в себе, как запечатанную ампулу. Лео знал эту волю. Он изучил её лучше, чем свою.

– Ты не войдёшь, – прошептал голос из темноты. Не угроза. Констатация.

Лео улыбнулся. В реальности, там, где его тело лежало в подвесной капсуле глубоко под Цитаделью, его губы, наверное, даже не дрогнули. Но здесь, в пространстве между сознаниями, улыбка вышла настоящей.

– Я уже вошёл, Рейн. Осталась только формальность.

Он шагнул.

Стена не рухнула – она таяла. Как воск от дыхания. Потому что Лео не ломился в неё семь лет. Он по капле вливал в неё сомнение, вшивал в чужие страхи свои ответы, убеждал подсознание Рейна в том, что само слово «нельзя» – это просто узор на песке.

Он прошёл сквозь.

И оказался в детской комнате.

Жёлтые обои в медвежатах. Скрипучая кроватка. И девочка лет пяти, сидящая на полу среди разбросанных кубиков. Она подняла на него глаза – и он увидел вселенную, которую искал.

Зерно.

Рейн спрятал его не в сейфах и не в шифрах. Он спрятал его в самом первом, самом чистом воспоминании о дочери. В том дне, когда она впервые сложила из букв слово «папа». Это слово было ключом. И замком. И тем, ради чего Рейн готов был уничтожить любого, кто приблизится.

Лео опустился на колени перед девочкой.

– Привет, – сказал он тихо. – Ты знаешь, кто я?

Девочка наклонила голову. Кубик «А» зажала в кулачке.

– Ты тот, кто хочет забрать у папы секрет.

Лео не солгал. В этом слое сна ложь была острее ножа.

– Да. Но я хочу спросить кое-что у тебя первой.

Семь лет он готовил этот вопрос. Семь лет он моделировал сотни вариантов ответов, миллионы отражений одного мгновения. Он знал, что если спросит неправильно – девочка исчезнет, воспоминание схлопнется, а Рейн проснётся с криком и запустит протокол «Апокалипсис».

Три миллиарда жизней тогда. Ни много ни мало.

– Ты любишь папу? – спросил Лео.

Девочка кивнула. Серьёзно, по-взрослому.

– Больше кубиков.

– Тогда скажи ему, – Лео протянул руку. На его ладони лежал такой же кубик, только с буквой «М». – Что, когда он прячет секрет внутри тебя, он прячет тебя саму от всего мира. Это не защита. Это клетка.

Девочка моргнула. И в этот миг пространство дрогнуло.

Потому что Рейн услышал.

Не сквозь барьеры – сквозь отцовство. Он стоял в дверях детской. Мужчина с сединой на висках и с пистолетом в руке. Пистолет здесь был метафорой, но Лео знал: метафора может убить не хуже стали.

– Убирайся из её головы, – Рейн не кричал. Голос был сухой, как порох.

– Я не в её голове, – Лео поднялся, не делая резких движений. – Я в твоей. Или ты забыл? Это твоёвоспоминание. Твойстрах. Твоялюбовь, которую ты превратил в тюрьму.

Рейн вздрогнул. Пистолет чуть опустился.

Лео сделал последний шаг. Близко к цели. Так близко, что чувствовал запах чужого отчаяния – горький, как полынь.

– Ты думаешь, если я заберу зерно – ты потеряешь её? – сказал он почти шёпотом. – Рейн, она уже три года как умерла. В реанимации. Ты сам отключил аппарат. А потом спрятал её образ здесь, в этом коконе, и назвал это «стратегическим активом». Но посмотри правде в глаза.

Девочка поднялась. Подошла к отцу. Обняла его за ногу.

– Пап, а почему ты плачешь?

Рейн не плакал. Не мог. Давно разучился.

Но его палец на спусковом крючке дрожал.

И Лео понял: вот она, последняя карта. Он мог сейчас выхватить зерно – оно лежало в игрушечном кубике в руке девочки. Семь лет подготовки, десятки пробитых стен, сотни тягот – всё ради этого жеста.

Взять. Выдернуть. Исчезнуть в реальность, где зерно станет ключом к новому типу двигателей, к исцелению рака, к тому, о чём человечество даже не смело мечтать.

Слава. Деньги. Место в истории.

Всё, о чем он просил.

Но.

Лео не двинулся с места.

Вместо этого он опустился на колени рядом с девочкой и сказал Рейну:

– Я не забираю её. Я забираю только тайну. Код. Способ, которым ты защищал это воспоминание от чужих. Саму девочку – оставь себе. Она твоя. Всегда была твоей. Но перестань прятать её там, где никто не может войти. Даже ты сам.

Рейн выронил пистолет. Он упал на пол детской – и рассыпался в светлячков.

– Ты… пришёл не за ней?

– Я пришёл за твоим секретом, Рейн. Но секрет – не она. Секрет – это алгоритм, который ты вплёл в её волосы. И я его вижу. Он здесь, на каждом кубике, на каждом медвежонке. Семь лет я не мог его достать, потому что пытался взломать формулу. А нужно было просто сесть рядом и поиграть.

Девочка протянула ему кубик. Тот самый, с буквой «М».

Лео взял его – и почувствовал, как знание течёт в него, прохладное и точное, как математика. Алгоритм. Ключ. Ответ.

Но вместе с ним – тепло. Что-то ещё. То, чего он не рассчитывал.

– Это тебе, – сказала девочка. – Папа говорит, ты долго шёл. Устал.

Лео посмотрел на свою руку. На кубике теперь не было буквы. Был рисунок – кривой, детский. Солнце. Дом. И три фигурки: большая, поменьше и совсем маленькая.

– Что это? – спросил он.

– Твоя мечта, – ответил Рейн тихо. – Ты думал, я не знаю, зачем тебе зерно. Ты думал, я вижу в тебе только вора. Но семь лет, Лео. Ты семь лет стучался в мою память. Я изучил тебя так же, как ты – меня. Твоя дочь тоже ждёт. Без этой формулы она умрёт через полгода. Я знаю. Я всё знаю.

Лео замер.

В реальности его сердце пропустило удар. Датчики в капсуле заверещали бы, если бы он их не отключил заранее.

– Тогда почему… – начал он.

– Ты не взял зерно сразу, – перебил Рейн. – Ты сел на пол. Ты спросил девочку, любит ли она меня. Ты не врал ей. И ты не взял то, что мог взять силой. Ты пришёл близко к цели – и выбрал не руку, а сердце.

Он помолчал. Улыбнулся впервые за семь лет.

– Забирай формулу, Лео. И построй мир, где наши дочери встретятся. Не в снах. В парке. На качелях.

Лео сжал кубик. Свет вокруг начал гаснуть – сон отпускал.

– А ты? – спросил он, уже чувствуя, как реальность тянет его назад.

– Я, – сказал Рейн, обнимая девочку, – наконец-то попрощаюсь. По-настоящему.

Они встретились глазами. Два врага, два отца, два человека, которые дошли до последней черты – и не переступили.

Вместо этого они построили на ней мост.

Лео открыл глаза в капсуле. Мокрые щёки. Сбитое дыхание. И в ладони – ничего. Ни кубика, ни буквы.

Только формула. Целая, точная, живая.

Он улыбнулся в потолок.

– Я вытащу тебя, маленькая, – прошептал он дочери, которая спала этажом ниже.

Мечта сбылась. Но совсем не так, как он планировал.

И это было лучшее, что случалось с ним за семь лет.

Глава 3

«Смерть в антракте»

Детективный рассказ

Занавес в театре имени Чехова не поднимался уже три года. Труппа прозябала, играя для полуслепых старушек в Доме культуры, пока в прошлом месяце из столицы не прислали Олега Князева. Худрука, режиссёра-новатора, человека с железной хваткой и больными амбициями. Он пообещал возродить театр, поставить "Гамлета" так, что у зрителей волосы встанут дыбом. И волосы встали. Но только у актёров.

Князев не просто репетировал – он пытал. Он ломал характеры, уничтожал привычные трактовки, заставлял Лаэрта ползать на коленях, а Офелию – рыдать по-настоящему, пока она не теряла голос. Он не признавал бутафории, требуя крови, пота и слёз. Труппа возненавидела его той сгущённой, выдержанной в подвалах ненавистью, которая рано или поздно ищет выхода.

Выход нашли в пятницу, после первой генеральной.

Тело Князева обнаружил электрик Семён, когда пришёл чинить софит. Режиссёр лежал посреди сцены, раскинув руки, словно распятый. Глаза его были широко открыты и смотрели вверх, туда, где на колосниках висели декорации. В груди торчал кинжал – тот самый, бутафорский, с пружинкой, которым Гамлет в четвёртом акте закалывал Полония.

– Вызови ментов, – прохрипел электрик вахтёру, и театр погрузился в хаос.

Следователь Павел Игнатьевич Родионов был человеком дотошным и скучным. Он обошёл все гримёрки, выслушал истерики примадонны, бормотание исполнителя главной роли и молчание осветителя. Вердикт был прост: колото-резаное ранение, смерть от потери крови. Кинжал настоящий, хоть и стилизованный под старину. Мотив есть у всех. Алиби отсутствуют – в момент убийства каждый якобы был один в своём углу.

Родионов уже собирался составить стандартный протокол и взять всех под подписку, как в дверь его кабинета, оборудованного в бывшем буфете, постучали.

На пороге стоял пожилой мужчина с обветренным лицом и печальными глазами. Он мял в руках потрёпанную книгу и источал запах дешёвого одеколона.

– Григорий Львович, – представился он, – актёр вспомогательного состава. Исполняю роль могильщика. Но, смею заметить, в прошлой жизни я двадцать лет проработал в уголовном розыске. Можно, я вам кое-что покажу?

Родионов хмыкнул, но книгу взял. Это был сценарий. Весь текст "Гамлета", но с пометками Князева. Актёр, склонив голову, ткнул пальцем в конец пьесы.

– Вот, – сказал Григорий Львович. – Обратите внимание, Олег Сергеевич решил вырезать финал. У него Гамлет не умирал. Он выживал, становился королём и сходил с ума. Режиссёр переписал последний монолог. В его версии Гамлет говорит: "Быть – значит убить. Не быть – значит стать убитым". А рядом, видите, другой почерк? Синие чернила. Это почерк Клавдия, нашего исполнителя короля.

Родионов вгляделся. Синими чернилами поверх режиссёрских правок было нацарапано одно предложение: "Кинжал лжёт, но яд всегда говорит правду".

– Что это значит? – нахмурился следователь.

– А то, Павел Игнатьевич, что искать надо не того, кто воткнул кинжал. Искать надо того, кто его заменил. Кинжал-то бутафорский, он не мог убить. Его вставили в рану уже после того, как Князев был мёртв. Смерть наступила от яда. Посмотрите на лицо – неестественная гримаса, посинение губ.

Труп уже увезли, но Родионов вспомнил. Действительно, рот режиссёра был перекошен в странной усмешке, а на губах – едва заметный синеватый налёт. Он подумал, что это следы грима.

– Но кто? – спросил Родионов.

Григорий Львович задумчиво посмотрел на сцену, куда уже начали возвращаться актёры.

– Мотив ненависти – у всех. У Гамлета, – он кивнул в сторону высокого блондина с нервным тиком, – Князев уничтожил жену, сделав её любовницей в спектакле. У Офелии, – на хрупкую девушку, кутающуюся в шаль, – довёл до нервного срыва. У Клавдия, – толстяк с королевской осанкой, – украл роль, заставив играть злодея без проблеска совести. Но вы ищите того, у кого был доступ к баночкам с гримом. Кто мог подмешать яд в его вечерний чай, который он неизменно пил перед репетицией в буфете. Яд медленный, начинает действовать через двадцать минут. Значит, убийца подлил его до начала спектакля, а потом, когда Князев упал за кулисами, приволок его на середину сцены и ткнул кинжалом, чтобы инсценировать нападение.

Родионов проверил. В буфете нашли чашку. На дне – белый осадок. Экспертиза подтвердила сильнодействующий алкалоид, похожий на атропин. Доступ к гримёрке был у всех, но яд хранился в особом сейфе, ключ от которого был у главного гримёра.

Им оказался тщедушный старик Пётр Савельевич, который уже полвека служил в театре. Его допросили, но он клялся, что ключ не терял. Однако Родионов заметил, что его руки трясутся, а на его рабочем столе стоит точно такая же кружка, как и та, из которой пил Князев.

Григорий Львович покачал головой:

– Гримёр – слишком просто. Он – шестерёнка. А яд – это оружие интеллектуала. Женское оружие.

И тогда Родионов пригласил на беседу актрису, которая должна была играть Гертруду. Женщину звали Алла Борисовна. Ей было сорок пять, она была уставшей, но сохранившей горделивую осанку. Она вошла, села напротив и молчала.

– Алла Борисовна, – начал Родионов, – зачем?

Она усмехнулась. У неё был низкий, прокуренный голос.

– Вы думаете, я из-за роли? Из-за того, что он заставил меня играть шлюхой? Нет. Я из-за того, что он убил театр. Не меня, а искусство. Он хотел поставить шекспировского "Гамлета" без трагедии. Он вычеркнул смерть, понимаете? Он хотел, чтобы все выжили. Это кощунство. Театр – это боль. И я дала ему эту боль.

– Но как вы это сделали?

– Очень просто, – она достала из кармана пузырёк с надписью "Касторка". – Я подмешала это в его чай каждый вечер, по чуть-чуть. Я травила его как крысу, чтобы он чувствовал себя плохо, чтобы не мог репетировать. Но вчера он выпил всю чашку. Наверное, перепутал с моей. Она стояла рядом. Обычно я пью свой чай из кружки с цветочками. А у него была кружка с инициалами. Вчера на столе стояли две кружки, и он взял ту, где не было цветочков. Мою.

Родионов похолодел.

– То есть вы не хотели его убивать?

– Боже упаси, – театрально воскликнула Алла Борисовна. – Я просто хотела ему помешать. Но когда он схватился за горло и упал, я испугалась. Я побежала за гримёром, а он... он уже стоял над телом с кинжалом в руках. Он сказал: "Иди, Аллочка, я всё сделаю. Я вставлю кинжал, скажем, что это он". И я ушла. Я позволила ему.

Родионов вскочил. Он побежал в кабинет, где держали гримёра, но тот сидел и спокойно пил чай, глядя в окно.

– Зачем вы это сделали, Пётр Савельевич?

Гримёр медленно обернулся. Его глаза были сухи и ясны.

– Я служу театру пятьдесят лет, – сказал он. – Я видел, как он ломал судьбы. Но я никогда не видел, чтобы режиссёр убивал саму идею трагедии. Князев был не просто тиран, он был злым гением, который решил переписать Шекспира. Я не мог этого допустить. Алла отравила его случайно – но я довёл дело до конца. Сделал так, чтобы это выглядело как убийство на сцене. Чтобы все думали, что это часть спектакля. Я взял кинжал, настоящий, который хранил для своего последнего выхода. И вонзил его в грудь. Он не чувствовал боли, он уже был мёртв.

Родионов вздохнул. Он посмотрел на сцену, где уже начали собираться актёры. Они выглядели растерянными, но в их глазах читалось странное облегчение. Григорий Львович, сидя в углу, читал монолог Гамлета про себя, шевеля губами.

– Значит, два убийцы, – процедил Родионов. – Один случайный, второй – хладнокровный.

Гримёр покачал головой:

– Нет. Одного убийцы не было. Был спектакль. И мы все в нём сыграли свои роли. Даже вы, следователь. Вы – зритель.

Родионов не стал забирать Аллу. Её поступок квалифицировали как непредумышленное убийство, а Пётр Савельевич сам пришёл в участок и написал явку с повинной. Его осудили, но театр выжил. Странным образом, смерть Князева стала его лучшей премьерой. Труппа собралась, и в день открытия сезона они всё-таки сыграли "Гамлета". Классического, трагического, с настоящими слезами и настоящей болью. Только роль Клавдия играл Григорий Львович, который перед каждым выходом шептал:

– "Быть – значит видеть. Не быть – значит оставаться невидимым для убийцы".

А в зрительном зале, в самом последнем ряду, сидел Родионов. Он смотрел на сцену и понимал, что правда осталась там, под светом софитов, смешанная с гримом, потом и холодным театральным воздухом. Он так и не узнал, был ли яд в кружке Аллы, или старый гримёр просто взял на себя чужую вину, чтобы спасти актрису.

Но он знал одно: когда занавес упал, он услышал аплодисменты. И ему показалось, что среди них – голос Олега Князева, который наконец-то понял, что такое настоящая трагедия.

И следователь улыбнулся. Впервые за свою карьеру. Потому что это был идеальный спектакль, где даже убийство стало всего лишь реквизитом для вечной истории о жизни и смерти.

Глава 4

«

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner