скачать книгу бесплатно
Он был искусен как в талмудических дебатах, так и в экстатическом служении и не менее известен своими благими делами, равно как и глубоким познанием человеческой природы, но ему не хватало ряда свойств, необходимых для великого цадика, – в частности, цельности души, а также цельности тела и души.
О многих из числа великих в последующих поколениях говорилось, что они обладают всем, кроме единства основных своих свойств. Живым примером, опровергающим эту тенденцию, был рабби Йехезкель из Сенявы, сын рабби из Цанза. О нем говорилось, что он не желает основывать свои проповеди на всех текстах Писания, а ограничивается одной только Торой. Он говаривал про своего отца, что у рабби Хаима – душа Авеля, а о себе он говорил, что его душа содержит добрые элементы души Каина. Приведем еще одно из дошедших до нас высказываний рабби Йехезкеля: в числе приверженцев каждого цадика есть люди, более преданные его идеям, чем он сам, только эти люди сами об этом не знают.
При всей обширности имеющегося в моем распоряжении материала, я все же не в состоянии нарисовать достаточно подробный (насколько мне хотелось бы) портрет рабби Шалома из Белз, известного цадика и основателя «династии». Однако некоторые из его свойств настолько замечательны, что я не могу не сказать о них хотя бы немного.
Упомянем в этой связи два аспекта. Один – это идея исповеди. Рабби Шалом настаивал на том, чтобы его хасиды рассказывали обо всех «странных мыслях», приходивших им в голову, то есть обо всех искушениях и фантазиях, отвлекавших их во время молитвы. Он слушал все их признания с неослабевающим вниманием, и это способствовало еще более полному воплощению идеи освобождения, свойственной хасидизму.
Другой аспект – это его отношение к браку. Общеизвестно, что в кругах набожных людей само по себе присутствие женщин, и даже законных жен, расценивалось как «отвлекающий» фактор. Это связывалось не с природой женщины как таковой, а с идеей первородного греха, неотъемлемо связанного с женщиной. Но похоже, что для рабби из Белз первородный грех был не страшен, поскольку его часто видели сидящим рядом с женой, как Адам и Ева в раю перед грехопадением, когда женщина все еще была «помощницей»[5 - Быт. 2:18]; исходное состояние после сотворения мира было восстановлено.
Новая и достаточно необычная ситуация сложилась в случае с рабби Ѓиршем из Жидачева, чьими учителями были Провидец из Люблина, а также рабби из Сасова и рабби из Козниц. Все братья и племянники рабби Ѓирша составляли большую семью, которая вместе с тем была общиной, главой которой рабби Ѓирш и являлся. Между братьями существовала очень тесная внутренняя связь, и когда, как гласит легенда, рабби Ѓирш, старший из братьев, очень серьезно заболел, то один из его младших братьев, объявив, что рабби Ѓирш «нужнее здесь, на земле», предложил небесам себя в замену, и его жертва была принята.
Рабби Ѓирш был самым истинным каббалистом из всех учеников Провидца из Люблина, в том числе и в своей повседневной жизни. Он не мог поднести стакан воды к губам без каваны, не сосредоточившись на каббалистическом значении действия в момент его совершения. Не будучи уверенным в себе, он опасался, даже в возрасте старше сорока лет, что может попасть под власть планеты Венера, в сфере которой перемешано добро и зло. Подозрения вызывало у него и то обстоятельство, что к нему в ученики шли так много хасидов – он опасался, не замешан ли тут Сатана. Сомнения терзали его потому, что он слишком серьезно относился ко всему на свете, включая и связь между внешней и внутренней помощью, которую он ощущал себя обязанным предоставлять каждому из своих хасидов. Ведь как же ему уделять личное внимание каждому из них в такой толпе?
Его неприятие верховенства в любой форме или каких бы то ни было притязаний – либо для себя, либо для другого цадика – имело непосредственную связь с его общими воззрениями. Он был твердо убежден, что хасид, считающий своего рабби единственным истинным рабби, на деле является идолопоклонником; все же, что нужно хасиду, это найти себе рабби, который соответствовал бы его потребностям и складу характера, такого рабби, который мог бы оказывать ему помощь сообразно его личным надобностям.
Рабби Йегуда-Цви из Роздола (ум. 1847), племянник рабби Ѓирша, развивал взгляды своего дяди относительно статуса цадика с учетом собственного неверия в свои силы. Он осознавал, что не обладает могуществом цадиков былых времен, которые были в состоянии изменять мир. Принципом, определяющим состояние его души, была уступка своего пространства, сдача своих позиций. Он определял свой принцип как «ничто», или «несущественность» и полагал, что его подход также необходим для существования этого мира.
Рабби Ицхак-Айзик из Жидачева (ум. 1873), также племянник рабби Ѓирша, не уделял особого внимания статусу цадика, но при этом подчеркивал положительный фактор взаимоотношений цадика со своими хасидами, которые, во-первых, основываются на принципе взаимных уступок и, во-вторых, должны интерпретироваться с учетом зачастую неверно понимаемого авторитета, которым цадик пользуется у хасидов и который не является независимым фактором, но обусловлен религиозными воздействиями, равно как и является составным элементом таких воздействий.
В целом мы можем утверждать, что школа Жидачева внесла существенный вклад в дело критической оценки всей сферы взаимоотношений, существующих между цадиком и хасидами, и способствовала их новому и более точному определению.
Школа Пшисхи, возникшая в Люблине, и школа Коцка, начала которой зародились в рамках школы Пшисхи, представляли собой крупные, независимые общинные структуры. Но невозможно должным образом осознать всю значимость этих школ, не познакомившись с их основателем, известным под именем Йегуди.
Йегуди звали, как и его учителя, Яаков-Ицхак, но поскольку считалось неподобающим кому бы то ни было использовать имя учителя в его присутствии, то его и стали звать просто Йегуди, то есть Еврей (на иврите). Это прозвище настолько привилось, что со временем даже цадики стали называть рабби из Пшисхи просто Святой Йегуди, то есть Святой Еврей. Имя это, однако, весьма символично и соответствует непростому характеру этого человека. Еще мальчишкой Йегуди отказывался молиться в установленные часы и в компании других хасидов. Не помогали ни упреки, ни взбучка. Но потом его отец заметил, что после наступления темноты мальчик забирается на крышу дома молитвы и молится у чердачного окна – и так день за днем. В более старшем возрасте он пристрастился молиться в амбаре, где его никто не мог видеть. Уже тогда он пользовался репутацией знатока Талмуда, но никто не имел даже представления о том, как он служил Богу в сердце своем. Считалось, что он не бывает в микве, поскольку никто не видел его в компании тех десяти или более человек, которые спускались на глубину девяноста ступеней, чтобы окунуться в ледяную воду. Они ходили группами, чтобы не так боязно было спускаться по бесконечным скользким ступеням, а также чтобы раздуть огонь и хоть немного согреть воду. Но Йегуди ходил в одиночку, окунался, не разводя огня, потом так же тайком возвращался домой и принимался за изучение каббалы. Случалось, что на рассвете молодая жена Йегуди находила его лежащим без чувств, лицом на книге.
Родители его жены жили в городе Апты, и в то время там же жил рабби Моше-Лейб из Сасова. Молодой хасид заинтересовал рабби, потом он ему понравился, а потом рабби оказал огромное воздействие на чувствительную и скрытную душу Йегуди. Вскоре величие души Йегуди стало известно и рабби Аврагаму-Йегошуа Ѓешелю из Апты. На протяжении многих лет он учил детей в окрестных местечках. Тогда он исполнился влечением к смерти, которую считал высшей ступенью бытия. Правда, он не был уверен, являлось ли это стремление божественной истиной или самообманом. Он принялся искать опору и наставника; рассказывают, что именно тогда рабби Давид из Лелова и привел его к Провидцу из Люблина.
Рассказывают также, что в Люблине его приняли как долгожданного сотоварища, и на его душу снизошло успокоение. Если вспомнить беспокойные годы его юности, то становятся понятными его слова, что только в Люблине он научился засыпать с наступлением ночи. Однако Провидец из Люблина был не таким, как его прежний учитель, Магид из Межерича. В нем не было той великой ясности, которая вызывает безграничное доверие учеников. Магид из Межерича помогал своим ученикам построить здание своей жизни, причем для каждого выбирался подходящий строительный материал. А Провидец жил в мире своих собственных духовных побуждений, величайшим из которых было его «провидение». Его смирение – хотя и смирение его было страстным, под стать всем прочим свойствам – побуждало его время от времени искать компромисс между личным миром и окружающим миром, хотя он так и не мог до конца понять ни людей вроде Йегуди, ни особенностей их характера, поскольку был лишен одного важного свойства человеческой натуры: умения в глубине души доверять душе другого человека. Йегуди же, в свою очередь, так и не смог осознать наличие у Провидца этого недостатка. Вот почему отношения между этими двумя людьми были одновременно и близкими, и отстраненными.
В конечном итоге Йегуди основал свою общину, и хотя такой шаг был сделан по прямому совету учителя, это только усилило недоверчивость Провидца. При участии рабби Бунима, который был соучеником Йегуди, а затем стал его учеником, эта община превратилась в школу Пшисхи. Но главным в своей жизни Йегуди по-прежнему считал отношения с рабби из Люблина, несмотря на все конфликты и разочарования, и он вновь и вновь предпринимал бесплодные попытки наладить эти отношения.
Йегуди начал свой самостоятельный путь в тени конфликта с учителем, и после нескольких лет колебаний люди потянулись к нему. «Встаньте на истинный путь! – взывал он к ним. – Не медлите, ибо час приближается, и нет времени для нового переселения душ. Избавление близко!» Говоря это, он имел в виду, что накануне избавления у человека нет возможности стремиться к новому перевоплощению и что он должен не медля сделать решающий шаг, совершить над собой решающее усилие и встать на истинный путь. Йегуди находился на противоположной стороне того мира магического, в котором пребывали Провидец и его ученики, пытавшиеся достигнуть мессианской сферы путем воздействия на события нынешнего дня; в отличие от них, он не хотел ускорить наступление конца, но стремился подготовить человека к его наступлению.
Рабби Ури га-Сараф из Стрельска говорил о нем, что Йегуди «хотел дать людям новый путь: соединить учебу и молитву в единое служение». Рабби Ури далее сказал, что такого никогда прежде не бывало, – но я считаю, что в самом начале хасидского пути все именно так и было, да только исчезло к этому времени. А заключил рабби Ури такими словами: «Но он умер в самый разгар своих трудов, так и не завершив начатого».
Самое тяжкое обвинение, выдвигавшееся против Йегуди его противниками, заключалось в том, что он не молился в установленные часы, но ждал, пока его охватит желание совершить молитву. Все это было не чем иным, как первым необходимым следствием его стремления к концентрации. У него так и не появилась возможность развить дальнейшие следствия, потому что он умер в расцвете сил, не дожив и до пятидесяти лет, за два года до смерти своего учителя. Согласно одной легенде, Провидец повелел ему умереть, чтобы через его посредство получить сведения из высшего мира относительно того, каким должен быть следующий шаг в его грандиозном мессианском начинании.
Согласно другой легенде, из высшего мира ему было сообщено, что должен умереть либо он, либо его учитель, – и Йегуди сделал свой выбор. Существует еще одна версия, согласно которой секрет его юности, нашедший свое выражение в его влечении к смерти, выразился теперь на более высоком уровне, и такое высшее «объединение» было неотъемлемо от физической смерти, которая суждена всем, лишенным корней, – а эти поздние цветы хасидизма были лишены истинных корней. История смерти Йегуди окутана покровом тайны, более непостижимой, чем история смерти любого другого цадика.
Он сам сформулировал принцип своего учения в нескольких скупых словах, явившихся комментарием на стих из Писания: «К правде, к правде стремись»[6 - Втор. 16:20]. Йегуди сказал: «Мы должны стремиться к правде через правду, а не через неправедность». В настоящей книге мы, в дополнение к историям, посвященным Йегуди, приводим несколько историй, тщательно отобранных из великого множества рассказов о его сыновьях и внуках, дабы продемонстрировать, что свойства его необычного характера сохранились на протяжении нескольких поколений.
Рабби Симха-Буним из Пшисхи был самым достойным учеником Йегуди и наследовал ему после его смерти. Он много разъезжал, работая переписчиком, торговал древесиной и был фармацевтом, жил в Венгрии, где изучал Талмуд, и неоднократно посещал Данциг по своим торговым делам. Где бы он ни бывал, везде он смотрел на мир широко открытыми глазами, непредвзято и с симпатией. «Я имею представление о том, что такое грех, – сказал он однажды, – и я знаю, как выпрямить молодое дерево, если оно криво растет».
Познакомившись с хасидизмом, Буним стал учеником Магида из Козниц и часто навещал его. Потом он поселился в Люблине, где Провидец сразу проявил интерес к этому человеку «с практическим складом ума». И, наконец, он познакомился с Йегуди и вскоре стал одним из его самых преданных учеников.
После смерти Йегуди хасиды из Пшисхи подавляющим большинством избрали Бунима своим рабби, но он долго колебался, не решаясь принять этот статус и утверждая, что ему будет очень трудно следовать этому призванию свыше. Он испытывал трудности при общении со своими хасидами, и труднее всего ему было – как и Йегуди в последние годы его жизни – принимать их энтузиазм. Но после того как он стал учителем своей общины, это занятие сделалось для него самым важным на свете, и он исполнял свои обязанности с чувством величайшей ответственности. Он потрясал и преобразовывал жизни молодых людей, приходивших к нему отовсюду и буквально умолявших взять их в учение. Поскольку молодые люди, приходившие к нему, оставляли ради него свои семьи и свои дела, то их родные относились к нему с большей враждебностью, чем к какому-либо другому цадику.
Недоброжелательное отношение многих цадиков того времени к рабби Буниму объяснялось причинами вполне объективного характера. Рабби Нафтали из Ропшиц, бывший прежде непримиримым противником Йегуди, сказал однажды молодому человеку, который пришел к нему попросить благословения на брак с девушкой, жившей неподалеку от Пшисхи: «Я не хочу ничего говорить про тамошнего рабби, потому что он цадик, но следовать его путем опасно для его учеников. Нам приходится служить Господу долго и усердно, дабы достигнуть того же, что они достигают в кратчайшее время. Если они и далее будут следовать таким путем, то – от чего избави нас Бог! – к ним могут проникнуть «те, другие» – с помощью демонической планеты Венеры». Наконец в Остиле, на свадьбе внука рабби из Апты, где собрались многие из великих цадиков, было устроено нечто вроде судебного заседания под председательством рабби из Апты, и все обвинения в адрес рабби Банима были отвергнуты – хотя их справедливость была более обоснованной, чем представляли себе многие из обвинителей.
Буним попытался вести своих хасидов тем же путем, что избрал Йегуди, но его попытка не увенчалась успехом, поскольку в глубине души он не разделял убежденности своего учителя относительно того, что избавление в самом деле столь близко и что человек должен быть готов к нему в любой момент. Йегуди старался, чтобы названная им цель укоренилась в сознании хасидов, а Буним не был в состоянии воспринимать эту цель как руководство к действию, и вот почему наследие его учителя, так и не укоренившись, осталось висеть в воздухе. Перспективы нового соединения учебы и молитвы, возникнув было на горизонте, снова обратились в ничто. Это произошло потому, что старые корни уже исчезли, тогда как укоренение новых идей оказалось невозможным. Мудрость по-прежнему была в состоянии благоденствовать в атмосфере «индивидуализма», в атмосфере отказа от поставленной цели, однако эта атмосфера была неподходящей для святости. Мудрый Буним был известен хасидам как «человек, сведущий в мистицизме», но сам он уже не был столь близок к мистическому, как Йегуди или ранние цадики. Его застольные беседы и изящные в своей прозрачности притчи в полной мере свидетельствовали о том, что он владел религиозной истиной, – но также и о том, что вряд ли его можно было расценивать как воплощение и провозвещение религиозного духа. Молитвы, которые Йегуди «откладывал во времени», то есть старался делать максимально личностными, стали терять свою значимость, обратившись как бы в дополнение к учебе – естественное следствие главенства школы над общиной. И, оказавшись под воздействием «неукорененности», учеба сама по себе перестала быть «передачей невыразимого и несказанного» и свелась, как и прежде, к изучению содержательного состава священных текстов.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: