Пять писем сельского священника

Борис Гречин

Пять писем сельского священника

Рукопись «Пяти писем» была найдена нами среди набросков Аллы Флоренской. Мы не знаем её автора. Им может быть и сама Алла, и мадам Жирардо, её парижская домохозяйка, и, наконец, неизвестный сельский священник.

О. В. и К. М. Поздеевы

Вместо предисловия

Наша деревушка совсем небольшая, настоящее захолустье. Парижане к нам не заглядывают: ничего примечательного в нашем приходе не обнаружить. То, что роскошный чёрный «Мерседес» месье К., сломался на просёлочной дороге напротив хутора пожилой мадам Пейсак, невозможно объяснить иначе как волей случая.

Машину, в ожидании механика из ближайшего города, отбуксировали на нашу центральную площадь — ту самую, где для коров устроена большая крытая поилка. Но то, что самому месье К. в ожидании завтрашнего утра рекомендовали переночевать у меня грешного, воистину, объяснить невозможно.

Впрочем, возможно: злым языкам я известен как «автолюбитель». Не оттого, разумеется, дали мне это прозвище, что сам я владею автомобилем: при моих более чем скромных доходах об автомобиле не может быть и речи. Дело в том, что прошлым летом я сдружился с племянником господина графа и несколько раз проехался седоком на мотоцикле этого молодого человека. Фигура в сутане на заднем сиденье мотоцикла — зрелище неблагочестивое, и, конечно, насмешники не остались в долгу.

Должен сказать, что ни о чём не жалею. Сто́ит ли жалеть, если в результате судьба свела меня с месье К., ювелиром из Парижа? Интересны мне, сельскому батюшке, разделившему с парижанином свой скромный ужин, были, правда, вовсе не его ремесло — я мало смыслю в драгоценных камнях — и тем более не его финансы, а он сам. Господин К., за разговором с которым мы засиделись дотемна, оказался человеком превосходно образованным, умным, учтивым, полным достоинства и такта. Он светился тихой радостью: в городке на северном побережье его ждала невеста, которая через пару дней должна была дать ему окончательное согласие на брак.

Месье К. отправился спать в каморку под крышей, которая по случаю обратилась в гостевую комнату — её невзрачностью он совсем не смутился. Я же спать не мог: наш вечерний разговор сильно взволновал меня. Сев за письменный стол и не сомкнув ночью глаз ни на минуту, я написал пять писем.

Эти пять писем я вручил своему гостю утром следующего дня, за завтраком. Приняты они были с вежливым удивлением и чем-то вроде благодушного веселья. Месье К. с улыбкой осведомился: может ли он прочитать первое письмо, адресованное ему самому, немедленно? Да, конечно, подтвердил я, да и что бы ему воспрепятствовало?

Распечатав письмо, мой гость погрузился в чтение. Улыбка медленно сходила с его лица, а я ждал ответа с замиранием сердца.

Руки парижанина на последней странице еле приметно подрагивали.

«Не знаю, последую ли Вашему совету, — произнёс мой гость с полной серьёзностью, закончив чтение; на его лбу залегла морщина, которой я раньше не видел. — И всё же благодарю Вас за труд, месье кюре».

Я больше ни разу не видел господина К. Не знаю, что стало с его планами на женитьбу; не могу я, конечно, и знать, были ли доставлены адресатам оставшиеся четыре письма.

Черновиков я не делал — но каждую мысль, чуть ли не каждое слово, излившееся на бумагу той ночью, я помню ясно и отчётливо. Для меня не составило большого труда воссоздать все пять писем. Думаю, они схожи с изначальными если и не как близнецы, то так, как бывают схожи двоюродные братья.