Борис Алексин.

Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том II



скачать книгу бесплатно

Часть вторая. 1943—1946

Глава первая

Лето 1943 года выдалось хорошим. Погода стояла устойчивая, и на Северном Кавказе, где все всегда растет быстро, на всех огородах стали собирать обильный урожай овощей.

Почти сразу после ухода немцев вернувшиеся из партизанского отряда председатель сельсовета и председатель колхоза попытались посеять кукурузу, использовав на семена уцелевшее зерно, хранившееся в «сапетках» (так назывались особые плетеные закрома на Крахмальном заводе).

При отступлении Красной армии саперы, взрывавшие основной корпус завода, складов кукурузы почему-то не тронули. Впоследствии говорили, что этому их уничтожению воспрепятствовал главный инженер Которов, по-видимому, предполагавший преподнести это зерно в подарок фашистам и тем завоевать их доверие. Мы знаем, что Которов, выбежавший на двор навстречу входящим немцам, не успел сказать явившимся к нему эсэсовцам и слова. Немцы по доносам их шпиона Сахарова считали Которова активным коммунистом, поэтому он был застрелен без какого-либо допроса или следствия.

Фашистские войска не сумели никуда вывезти эти запасы кукурузы, не успели они их и испортить перед своим стремительным отступлением, фактически бегством.

На семена пошла некоторая часть этой кукурузы, другую часть решили сберечь, как сырье для восстановления завода.

Получив помощь из Орджоникидзе (Северная Осетия), колхоз смог посеять небольшое количество ячменя и пшеницы.

Одним словом, через полгода после изгнания вражеских полчищ станица уже жила полнокровной жизнью. Оживал и Крахмальный завод: открылось два цеха – варенье-варочный и спиртной. В первом производили варку варенья из плодов и ягод, собранных в садах и на посадках бывшего подсобного хозяйства завода, частично уцелевшими и давшими очень хороший урожай. Часть ягод закупали и у населения. Из остатков крахмала делали патоку и гнали спирт.

Как-то так получилось, что Катя Алешкина, или как теперь ее все уважительно называли Екатерина Петровна, одновременно с выполнением обязанности секретаря, директора и начальника отдела кадров стала выполнять и еще одну обязанность.

На общем собрании рабочие завода потребовали, чтобы получение хлебных продуктов, а затем и их распределение по карточкам (с лета 1943 года им стали выдавать хлебные карточки) также, как и раздача самих карточек, была возложена на Алешкину.

Некоторые выступавшие рабочие прямо так и заявили, что честнее и добросовестнее Катерины в их коллективе нет. Вот и пришлось ей заняться, как и перед оккупацией, этой нелегкой и хлопотливой работой.

Мы уже говорили раньше, как было трудно с решением этой проблемы до прихода немцев, теперь, после страшной разрухи, произведенной оккупантами в этом районе, эта работа осложнилась во много раз.

Бедной женщине приходилось ходить по нескольку раз пешком в Майское (18 километров) за получением карточек, нарядов на продовольствие, а затем и самими продуктами.

Причем часто бывало так, что наряды на зерно выдавались в Майском, само зерно в каком-нибудь колхозе километров за 10 в стороне, а молоть его нужно было на мельнице за станицей, и, наконец, возвращаться с мукой в Александровку, где уже около будочки, сколоченной около проходной, толпились жены рабочих и работницы, требовавшие немедленной раздачи муки.

Мука выдавалась раз в месяц и часто на оформление всех документов и раздачу муки у Алешкиной уходило несколько дней подряд.

Ведь надо помнить, что до получения зерна все путешествия Екатерина Петровна проделывала пешком, и только для перевозки зерна на мельницу и муки в Александровку ей удавалось выпросить подводу. Конечно, ни о каких грузчиках не могло быть и речи, и приходилось этой худенькой женщине огромные мешки таскать на своей спине.

Вряд ли бы какая другая женщина сумела справиться с такой, скажем прямо, непосильной работой. И только то, что Катя с раннего детства в своем домашнем хозяйстве часто заменяла парня и выполняла мужскую работу, помогало ей выполнять свои общественные обязанности.

Но очень скоро эти общественные дела превратились уже в служебные. Новый директор завода, сперва с недоверием встретивший предложение рабочих о назначении снабженцем этой молодой женщины, скоро увидел, что Алешкина отлично и очень добросовестно выполняет свое дело. И даже при очень скудном снабжении недовольства на нее со стороны рабочих нет.

А мы знаем, что Катя Алешкина привыкла любой работе отдаваться целиком и выполнять ее, не щадя своих сил, так чтобы в ответ слышать слова благодарности.

Естественно, что при такой загрузке на работе заботиться о детях так, как ей бы хотелось, она не могла и, хотя выкраивала время в краткие часы отдыха, главным образом ночью, для ремонта их старенькой одежонки или приготовление какой-нибудь пищи, основная забота лежала на старшей дочери Эле.

Та безропотно выполняла роль хозяйки дома – стряпала, стирала, обмывала и кормила младших.

Особенно трудно приходилось семье с весны 1944 года. Зоя, эвакуированная ленинградская девушка, которую Алешкины приютили у себя, и которая в свое время оказывала посильную помощь в ведении домашнего хозяйства, после снятия блокады города Ленина уехала домой, и все хозяйственные работы Алешкиной пришлось выполнять самой.

А ведь нужно было еще и о школе думать: Эла кончала 7-й класс, Нина оканчивала первый, и только шестилетняя Майя, оставаясь на время нахождения старших в школе, была предоставлена полностью самой себе, а точнее, улице.

Она быстро подружилась с ребятами и девочками ее возраста и, находясь без всякого присмотра, заботилась о себе сама. Это выработало в ней не только раннюю самостоятельность, смелость, но и довольно внушительное физическое развитие. Ей ничего не стоило справиться не только с девчонкой, но и с мальчишкой, даже старшими ее по возрасту. Весной 1944 года с Екатериной Алешкиной произошло еще одно несчастье. После одного из своих путешествий она простудилась и заболела воспалением легких. Произошло это так: после погрузки полутора десятков мешков зерна на мельнице, она, устав, прилегла на землю около мельницы, ну и, конечно, простыла.

Почти неделю она с этим заболеванием продолжала работать, и только когда её в состоянии глубокого обморока подняли около ларька, отвезли домой, а пришедшая ее навестить врач поставила диагноз – воспаление легких, Катя согласилась полежать. Нужно сказать, что в это время большую материальную помощь и помощь по уходу за ней и ее детьми совершенно безвозмездно ей оказали ее подруга Прянина и в особенности ее соседи Котовы, рабочие завода.

Так или иначе, но вылежала Катя менее 10 дней и, несмотря на возражение врача, приступила к выполнению своих нелегких обязанностей.

А обязанности эти все расширялись: кроме муки, в ее ларьке стали появляться соль, кое-какие другие продукты и даже промтовары. Кроме того, директор завода решил использовать этот ларек и для реализации своей продукции. В ларьке стало продаваться повидло, вино и спирт.

Все это создавало дополнительные трудности в работе, и Катя превратилась в настоящую продавщицу магазина. Если мы вспомним ее предыдущую жизнь, то увидим, что никогда раньше ей не приходилось заниматься торговлей, и теперь, впервые столкнувшись с розничной продажей товаров населению, она испытала немало неприятностей и трудностей.

Но, несмотря на очень тяжелое положение, в котором Катя находилась, после установления более или менее регулярной связи с Борисом она в своих письмах ни единым словом о них даже не намекнула, а продолжала писать ему, что у них все благополучно, все здоровы, ни в чем особенно не нуждаются, и лишь беспокоилась о его здоровье.

Как много мужества и храбрости было у этой женщины!

* * *

Приближалась осень 1944 года. Жизнь в Александровке во всех отношениях входила в обычную колею. Также обстояло дело и в семействе Алешкиных. Но осень и будущая зима требовали от Кати новых забот. Ведь с этого года все трое детей пойдут в школу… Все вылезли из своих одежонок, да и износили их. Нужно думать о том, как и во что их одеть. Стал и второй вопрос: чем и как отапливаться зимой.

До войны топливом квартиру Алешкиных снабжали завод и больница. Во время боев, шедших вокруг станицы, а затем и в период оккупации ее фашистами, об отоплении как-то и не думали. Жгли, что попало под руку: плетни собственных огородов, заборы, разваленные сараюшки. Теперь все это восстанавливалось вновь, а дров не было.

Просьба Алешкиной о помощи в этом вопросе со стороны завода осталась без результата. Обращаться в больницу было бесполезно, там и сами-то не знали, чем будут топить.

После того как Эла услышала сетования матери на эту тему, она сказала:

– Мама, а почему бы не набрать валежника на том берегу Терека, там его много. Я, когда купалась и переплывала на ту сторону, так видела, собрать быстро можно будет.

– Что ты, дочка, а как его переправишь, моста-то еще через реку нет. Нет, это пустая затея.

Но достаточно самостоятельная девушка (а 15-летняя Эла к этому време ни действительно как-то незаметно превратилась из нескладного, долгоногого подростка в стройную, хорошо развитую девушку. Конечно, излишняя худоба от постоянного недоедания, да утомленный вид от большой домашней работы, выпадавшей на ее долю, немного портили ее, но, тем не менее, ее одноклассники, да и другие подросшие парни в станице стали заглядываться на нее.) решила поступить по-своему.

Хотя подходил к концу сентябрь месяц, в Александровке стояла ясная и теплая погода, да и вода в Тереке, по мнению Элы, была еще не очень холодна, и она решилась.

В один из дней, когда мамы не было дома, отважная девушка переплыла на противоположный берег, набрала внушительную вязанку хвороста и валежника, связала ее взятой из дома веревкой и поплыла с это вязанкой обратно. Дело это оказалось непростым. Бурное, быстрое течение горной реки вырывало из рук Элы вязанку, и, хотя большую часть дороги она брела по пояс и грудь, а плыть пришлось полтора-два десятка метров, тем не менее, вытолкнув наконец свою намокшую вязанку на берег, где ее поджидали сестренки, девушка, обессилев, повалилась на влажную гальку.

Общими усилиями хворост перетаскали в огород и разложили для просушки за маленьким хлевушком, стоявшим за избенкой. В этот день Эла смогла сделать еще только два рейса. Имея опыт, она уже не набирала больших вязанок, и пока шла по дну, несла вязанку на плече, а когда плыла, старалась держать ее на голове. Таким образом хворост не намокал, и течение вязанку не тянуло.

Такую, прямо скажем, непосильную для юной девушки работу, Эла делала в течение недели и сумела заготовить порядочно хвороста.

В вопросе отопления помог и сосед, рабочий завода Котов, привезший арбу ободранных кукурузных початков.

Алешкина, узнав о героическом поступке своей старшей дочери, хотя и побранила ее за легкомыслие, однако, в душе гордилась ей. На то, что сделала Эла, пожалуй, не решились бы и многие из мужчин.

Как бы то там ни было, но теперь зиму можно было встречать без боязни замерзнуть, а основания для этого были.

Мы еще не описывали, что представляла собой та хата, в которой теперь жила Алешкина.

Это была маленькая саманная хатенка, состоявшая из двух половинок. Первая, имевшая земляные полы, площадью около 9 квадратных метров, имела довольно большую печку-плиту, дымоход которой, проходя в стенке, отделявшей эту половину от другой, обогревал и последнюю. В этой комнате-кухне находилось одно окно, около которого стоял небольшой, грубо сколоченный стол и три табуретки. У стены находилась небольшая лавка, на ней часто спала Майя. В противоположной от оконца, выходившего в огород, стене находилась дверь, она вела прямо на улицу. Над ней находился небольшой навес, настоящих сеней не было.

Вторая половина дома имела полы, в ее стенах было три окна. Два выходили на улицу, а одно во двор. У внутренней стены стояла старая расширенная железная кровать, вывезенная из старого дома, несколько венских стульев и вторая узенькая кроватка под углом к первой. Эти кровати служили постелями для всех членов семьи. Посредине этой комнаты стоял квадратный стол, принадлежавший прежним владельцам дома. Иногда за ним ужинали, когда вся семья собиралась вместе (чаще ели на кухне), а по вечерам дети занимались.

Электрического освещения в доме не было, и девочки для своих занятий пользовались маленькой лампой-коптилкой, при ее же свете вела по ночам свои портняжные работы и Катя.

Почти вплотную к дому со стороны огорода был пристроен небольшой саманный же хлев, крытый кукурузной соломой. В нем похрюкивала довольно большая свинья, главное материальное богатство семьи и ее надежда на покрытие будущих расходов по экипировке девочек.

С этой свиньей произошла такая история.

После получения от Бориса первой значительной суммы денег в 1941 году, Катя сразу же решила их материализовать и приобрела хорошую свинку.

В конце 1942 года эта свинья опоросилась, и ко времени прихода немцев около нее бродило несколько штук маленьких розовых поросят. Проходившие в отступлении части Красной армии ненадолго задерживались в Александровке и размещались постоем по домам. Командиры подразделений, жившие несколько дней в квартире Алешкиных, уговорили Катю зарезать свинью, чтобы она не досталась немцам. Часть мяса Катя отдала красноармейцам, а небольшую его часть и сало отнесла к Матрене Васильевне в роддом. Его спрятали в погребе, и во время оккупации эти продукты оказали некоторое подспорье и семье Кати, и старушке акушерке. Поросят решено было не трогать.

Первыми в станицу пришли румыны, они хотя и грабили население, но не с такой беспощадностью, как это делали немцы, и, хотя они стояли в квартире Алешкиных, поросят своей хозяйки они не тронули. Тем более что Катя, вынужденная бросать дом, детей и хозяйство на произвол судьбы, нанявшись на работу в роддом, поросят выпустила во двор, чтобы они сами искали себе пропитание.

Сменившие румын немцы гонялись за визжавшими поросятами по всему двору, ловили их, стреляли. Четверых поймали, а одного, самого юркого и, по-видимому, самого хитрого, так и не отыскали.

Когда фашисты ушли, Катя к своей великой радости нашла в огороде между грядок чуть живого поросенка. Она взяла его в дом, отогрела, накормила, чем могла и, конечно, при переезде в новое жилище увезла его с собой.

Теперь, в 1944 году это был уже большой кабанчик, и Катя надеялась докормить его до нового года с тем, чтобы продать сало и мясо, обеспечить теплой одеждой детей и себя. Ведь до сих пор она сама-то ходила в старом Борисовом кожушке, который от ветхости расползался по всем швам. О том, как были одеты ее дети, даже и говорить нельзя. Таким образом, этот кабанчик был единственной надеждой семьи Алешкиных.

Но произошло несчастье, которое нарушило все Катины планы.

Мы уже писали о том, что она постепенно из общественного распределителя муки превратилась в настоящего торгового работника, освобожденного от всех остальных обязанностей.

Ее стали величать заведующей заводским торговым ларьком. Мы уже говорили, что, кроме хлопотливого добывания и раздачи по карточкам муки, соли, растительного масла и кое-каких других получаемых в возобновившем свою работу Майском райпотребсоюзе товаров, по настоянию директора завода, она занималась и реализацией некоторой части продукции завода, главным образом спирта, повидла.

Кстати сказать, уже в конце 1945 года выяснилось, что деньги, выручаемые Катей за эти товары и передаваемые главному бухгалтеру, не приходовались или приходовалась их незначительная часть, а остальное делилось между руководством завода.

Но в то время, о котором пишем мы, ни Катя, да и никто другой об этом не знал. Однажды во время уборки помещения ларька из рук Кати выскользнула 5-килограммовая гиря и, покатившись по полу, стукнулась о большую 25-литровую бутыль, полную вина. В нижнем краю бутыли образовалась большая дыра, из которой на пол хлынуло вино. Катя от ужаса громко крикнула и, как бы окаменев, несколько мгновений не могла двинуться с места, Когда она бросилась к бутыли, чтобы перевернуть ее на бок, большая часть вина вытекла. На крик Кати в ларек вбежала находившаяся поблизости вахтерша. Увидев посредине пола огромную лужу вина и Катю, сидевшую на корточках около перевернутой набок бутыли, она не стала терять времени на расспросы, а, схватив стоявшее около двери ведро, принялась пригоршнями собирать с пола разлитое вино и сливать его в ведро.

Через полчаса все, что возможно было спасти, процедили через марлю и слили в другую бутыль.

Потери оказались ощутимыми, не хватало более 10 литров вина.

По тем временам это стоило огромную сумму, и Кате ничего не оставалось делать, как только зарезать своего кабанчика, продать мясо на базаре и этим покрыть недостачу.

На остатки этих денег удалось справить приличное платье для Элы, остальные, в том числе и сама Катя, вынуждены были оставаться в обносках.

Пришел октябрь 1944 года, началась учеба в школе. Теперь в нее пошли все три дочери Алешкиных. Эла стала учиться в 8-м классе, Нина в 3-м и Майя в первом. Кате стало немного спокойнее и легче. Эла училась во вторую смену, и поэтому могла кое-что приготовить из еды. Младшие вечерами были дома, и Майя, раньше бросаемая на произвол судьбы, теперь стала находиться в обществе своей старшей сестры.

* * *

Письма от Бориса приходили редко, хотя теперь уже и регулярно. Наверно, он находился где-нибудь на спокойном участке фронта, думала Катя.

Волновало ее и раздражало то, что несмотря на ласковые слова, имевшиеся в этих письмах, внутренний дух их был каким-то чужим. Всем своим сердцем любящей женщины она чувствовала, что если Борька и не забыл ее совсем, а она была уверена в том, что он этого сделать не сможет, то он сейчас не один. Что около него есть какая-то другая женщина, которая занимает его чувства.

От этих раздумий над его письмами ей становилось обидно, и невольно ее письма становились более сухими и сдержанными. Она и так-то никогда не была способна бурно и страстно проявлять свое отношение к Борису, а под влиянием этих мыслей ее письма становились еще суше и прозаичнее.

А жизнь ее и детей, требовавшие все больше и больше забот, текла и приносила свои радости и огорчения. Последних, впрочем, было гораздо больше, но об этом из ее писем Борис узнать не мог.

* * *

Мы говорили как-то раньше о том, что еще в Краснодаре вся семья Алешкиных переболела малярией. В предвоенные годы малярия – этот бич Кубани, Краснодара и Северного Кавказа, свирепствовала, а настоящих мер борьбы с этим заболеванием применять еще не умели, да и материальных ресурсов для этого не было. Тяжелее всех перенесли малярию Майя и Нина, и если взрослые к 1940 году практически были уже здоровы, то малыши стали страдать хронической ее формой (которую большинство медиков отвергает, но она всё-таки есть). По приезде в Александровку, где это заболевание было одним из самых распространенных, Майя и Нина опять начали испытывать приступы болезни. Особенно ухудшилось их состояние после перенесенных волнений в период боев, проходивших за станицу, и немецкой оккупацией. Детишкам пришлось испытать длительное пребывание в сырых земляных щелях, предохранявших от осколков бомб и снарядов, пролетавших над станицей и взрывавшихся на ее улицах. Сказалось на них и постоянное недоедание, а при немцах и почти полное голодание.

Майя еще как-то справлялась с заболеванием, а Нина, имевшая более слабое здоровье, ведь в младенчестве она перенесла несколько раз воспаление легких, от приступов малярии не могла избавиться очень долго.

По возрасту осенью 1942 года ей предстояло идти в первый класс.

Но школа в это время не функционировала, конечно, не начались в ней занятия и с приходом фашистов. Но зато сразу же после их изгнания вернувшиеся и остававшиеся в станице учителя решили немедленно приступить к обучению ребят.

Основную часть школы разместили в одном из самых больших домов станицы – в доме Алешкиных. В полуразрушенном, полусгоревшем здании школы удалось приспособить для занятий только две комнаты. В них в две смены и занимались 5-7-й классы. Остальные четыре класса занимались в квартире Алешкиных.

Конечно, выбросить эту семью на улицу сельсовет не мог, но пока подыскивалось для Алешкиной жилье, пока Катя при помощи друзей и прежде всего соседа Котова это жилье приводила в относительный порядок, семья ее вынуждена была ютиться в крохотной комнатке-веранде. Остальная часть квартиры была занята под классы.

С одной стороны, такое соседство оказалось даже и удобным.

Во-первых, пятилетняя Майя, находясь в том же дворе, где бегали школьники, не убегала куда-нибудь на речку, а находилась как бы под их присмотром. А во-вторых, и Нине, начавшей уже учиться в первом классе, не нужно было куда-то ходить. Ее класс находился в соседней от нее комнате. Это оказалось тем более удобным, что из-за приступов малярии она часто пропускала классные занятия, а такое соседство позволяло ей, не вставая с постели, слышать объяснения учителя, читать то, что читали ее товарищи по классу в одно время с ними, и даже лежа в кровати кое-что писать карандашом.

Кстати, об этой писанине.

Перед приходом оккупантов, точнее с началом боев за Александровку, Катя все медицинские книги мужа, всю политическую литературу и почти все фотографии уложила в мешок, завернула в клеенку, снятую со стола, и зарыла в одном из углов своего огорода.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3