Невеста тёмного пламени

Наталья Бондаренко

Невеста тёмного пламени

Глава 1. Разменная

Лиара

О том, что меня продали, я узнаю не от отца.

Я узнаю это от служанки, которая роняет кувшин.

Вода расплёскивается по мрамору, осколки разлетаются к моим босым ногам, а Марета стоит, прижав ладони ко рту, и смотрит на меня так, как смотрят на покойника, которого ещё не успели оплакать. В её глазах — жалость. Я ненавижу жалость больше, чем ненавижу осколки под ногами.

— Говори, — приказываю я.

— Леди Лиара, я не должна…

— Ты уже начала. — Я переступаю через лужу, и вода обжигает холодом. В Солнечном Пределе даже вода холодная, что бы ни говорили менестрели о тепле нашего рода. — Договаривай.

Марета опускает глаза.

— Весь замок говорит. Совет решил ночью. Вас… вас отдают в род Хельгрейв. Невестой наследнику.

На мгновение свет в окнах кажется мне слишком ярким. Белый камень, белые занавеси, слепящие зеркала — весь этот показной свет Аль-Ривенов бьёт по глазам, и я почти не вижу лица служанки. Только слышу, как внутри меня что-то обрывается и падает очень долго, не достигая дна.

Хельгрейв.

Род тьмы. Род, чьё имя у нас произносят, понизив голос, будто оно само по себе проклятие. Род, с которым мы режем друг друга три поколения.

И меня отдают туда. Как монету. Как плату.

— Кто решил, — говорю я. Это не вопрос. Я уже знаю.

— Ваш дед, миледи.

Конечно, дед.

Я разворачиваюсь и иду по коридору так быстро, что Марета не поспевает, и её «леди Лиара, вам нельзя к совету!» отстаёт от меня на три шага, на пять, на десять. Босые ноги шлёпают по холодному мрамору. Где-то за спиной остаётся разбитый кувшин — маленькая, глупая вещь, которую теперь кто-то будет убирать, и это почему-то кажется мне важнее всего остального.

Потому что про остальное я думать пока не могу.

Двери в зал совета высокие, в два моих роста, покрытые золотым листом с чеканкой солнца — герб рода. Перед ними двое стражей, и когда я подхожу, они скрещивают алебарды.

— Совет закрыт, леди.

— Совет решает мою судьбу. — Я смотрю на старшего, на Ордрина, который учил меня держать меч, когда дед думал, что я учусь вышивать. — Пропусти, Ордрин.

В его лице что-то дёргается. Он знает. Все знают. Весь этот сияющий, лживый замок знал раньше меня.

— Я не могу, миледи. Приказ.

Я могла бы поджечь алебарды. Огонь откликается во мне мгновенно, он всегда рядом, у самой кожи, горячий и злой, как я сама. Я чувствую, как накал поднимается от груди к ладоням, как воздух у пальцев начинает дрожать.

И я гашу его.

Не потому что боюсь. Потому что знаю: если я сейчас войду туда с огнём в руках, дед получит ровно то, что ему нужно, — доказательство, что я неуправляема, что от меня одни беды, что меня и правда не жалко отдать.

Я не доставлю ему этого удовольствия.

— Хорошо, — говорю я ровно. — Я подожду.

И я жду. Прямо здесь, на холодном мраморе, босая, в ночной сорочке, под взглядами стражей, которые не знают, куда девать глаза. Я жду долго. Свет в окнах из белого становится золотым, потом медовым. У меня немеют ноги. Я не двигаюсь.

Когда двери наконец открываются, первым выходит дед.

Лорд Эдриан Аль-Ривен несёт свои семьдесят лет так, будто это корона. Прямая спина, седые волосы убраны назад, светлые глаза — те же, что у меня, только в его нет огня, в его только расчёт. Он видит меня, сидящую на полу его зала совета, и не выказывает ни удивления, ни стыда.

— Встань, — говорит он. — Ты позоришь род.

— Род позорит меня. — Я поднимаюсь, медленно, чтобы не показать, как затекли ноги. — Хельгрейв, дед? Ты отдаёшь меня чудовищам?

— Я заключаю мир.

— Моим телом.

— Твоим долгом. — Он произносит это слово так, будто кладёт камень на весы. — Ты дочь этого рода, Лиара. Ты родилась с нашим огнём и нашим именем. За всё это платят. Пришёл твой срок платить.

Я смотрю на него и ищу в его лице хоть трещину. Хоть тень сомнения. Хоть что-то, за что можно уцепиться и сказать себе: ему тяжело, он не хотел, у него не было выбора.

Ничего нет. Только весы в его глазах, на которых я вешу ровно столько, сколько весит перемирие с родом тьмы.

— А если я откажусь, — говорю я.

— Ты не откажешься.

— А если да.

Дед вздыхает — так вздыхают, когда ребёнок не понимает очевидного.

— Тогда вместо тебя поедет твоя сестра. Ей четырнадцать. — Он поправляет перстень на пальце, не глядя на меня. — Я подумал, ты предпочтёшь избавить её от этого. Я мог ошибиться.