Болеслав Маркевич.

Лесник



скачать книгу бесплатно

IX

Софрон Артемьич Барабаш чуть не взвизгнул, когда, часу в восьмом утра, раскрыв глаза на скрып широко распахнувшейся двери его спальни, увидел пред собою капитана Переслегина, один вид которого говорил о каком-то невозможном, неслыханном несчастии. Он стоял пред управляющим в порванной, мокрой, покрытой каким-то зеленым илом одежде, с исковерканным лицом и раскрытыми, шевелящимися губами, из которых вместе с тем не исходило ни единого звука.

– Что такое, что случилось, Иван Николаич? забормотал Барабаш, заранее трясясь лихорадкою ужаса.

– Ва… Валентин А…лексе… начал – и не мог договорить тот.

– Барин! крикнул управляющий, вскакивая, как был в рубахе, с постели, – Господи! Где он?..

– Не… не знаю… Не нашли…

– Как не нашли? Что вы говорите, Иван Николаич?.. Мать Пресвятая Богородица, да и сами-то вы мало с ног не валитесь… Воды попейте, батюшка… или вот, погодите, для крепости… пользительно будет…

Он кинулся о босу ногу к соседнему шкапу, достал из него бутылку мадеры и, дрожащими, еле попадавшими горлышком в стакан руками, налил и поднес стакан капитану.

Тот, не глядя, взял и выпил залпом. Глаза его мгновенно блеснули.

– И не может этого быть! воскликнул он неожиданно, отвечая мысленно чему-то, остававшемуся все-таки неведомым Софрону Артемьичу; на село за народом скорее послать надо, кликальщиков собрать, мальчишек, чтобы все места, как есть, изойти… Может он уйти успел, пробродил в чаще, истомился, да и в сон впал… где-нибудь под кустом лежит… Только вот эта шляпа ихняя, шляпа! вырвалось новым, полным отчаяния взрывом из груди капитана…

– Вы это про них, про Валентина Алексеевича? спрашивал в тоске и страхе Барабаш, глядя ему в лицо, – да не томите, Христом да Богом прошу вас, Иван Николаич, что с ними случилось?

Капитан передал о встрече своей с Валентином Алексеевичем у Хомяковсвой межи, о том, как он просил его, в виду находившей грозовой тучи, не идти в Крусаново, где по новопроведенной линии дорога идет низкими местами, самым берегом Ведьмина Лога, как он не послушал, не велел ему приезжать с экипажем… О предложении, сделанном Коверзневу Пинною Афанасьевной довести его обратно в Хомяки, капитан не упоминал: у него волом в голове стояло, что «если с Валентином Алексеевичем, не дай Бог, что-нибудь случилось» (он все еще никак не хотел допустить это как положительный факт), то это потому, что «она сказала ему то обидное слово, после которого он ни за что уж не мог согласиться ехать с нею вместе в Хомяки»…

– А тут самая эта гроза и пошла? подгонял его Барабаш, бледнея и начиная догадываться: – светопреставление просто; тоись такой манипуляции отродясь, могу сказать, и не помню! До утра спать не мог, маялся, думаю: все крыши у нас сорвет!..

– Ад, ад сущий! глухим голосом подтвердил Переслегин, – как увидал я это, продолжал он, – сейчас, оставив Пинну Афанасьевну в Хомяках, погнал обратно Валентину Алексеевичу во след по Крусановской просеве, хоть и запретили они мне! Фонарь даже с собою взял, – только его сразу тут загасило и залило, и сам не знаю, как самого-то меня с лошадью не унесло.

Потому – море! Ревет, вертит, а темень – глаз выколи, страсти! Ничего не поделаешь, вижу. Стал я кричать, что горла хватило: думаю, где-нибудь тут по близости стоит он у дерева, в сохране, хоть и вымочило, должно быть всего… Нет, не слыхать голоса!.. Бился я так вплоть до зари до самой. Тут и утихать стало, прояснивать… Гляжу, поверители, местов не узнаю, вода кругом, озеро озером…

– А их нету? прошептал еле слышно Софрон Артемьич. Капитан продолжал, не отвечая на вопрос:

– Подумал я себе, вспомнив, как они быстро ходят всегда: может, пока я туда и назад из Хомяков гнал, может, он успел до старой дороги на Крусаново пройти; а там место уж высокое, не опасное. Туда, мол, ехать надо… Насилу дотащился, крюку верст десять дал, – потому все дороги размыло так, что…

Он не договорил – и только тяжело перевел дыхание.

– В Крусаново?.. И там нет? спросил тем же шепотом и дрожа всем телом Барабаш.

Капитан качнул отрицательно головой и – отвернулся…

– А что шляпа?.. вы про шляпу ихнюю говорили?..

– Шляпа? Да, – голос его обрывался, – это мы с крусановским лесником…

– Нашли… Шляпу?..

– Видели.

– Где?

– Плывет… Над Ведьминым Логом, едва был в силах проговорить Переслегин.

Софрон Артемьич всплеснул руками и в совершенном бессилии сел на свою постель.

– Да может, и не ихняя… почем знать? пробормотал он через миг, сознавая сам, что спрашивает вздор.

– Клеенчатая, самая та, в которой повстречался он нам с Пинной Афанасьевной, проронил капитан, продолжая не глядеть на него.

– С ними собака была, Джимка ихняя? вспомнил вдруг Барабаш.

– Была.

– И… и той нет?

– Нет…

Барабаш помолчал, поднял на него совсем растерянный взгляд, развел отчаянным движением руки.

– Иван Николаич, прерывающимся голосом проговорил он, – значит…

– Значит, перебил его каким-то диким голосом тот, встрепенувшись вдруг и кидаясь в двери, – значит, на село надо, за народом… искать… найти его надо… благ… благодетеля нашего!..

Софрон Артемьич, полуодетый, выскочил за ним через миг.

День был воскресный. Все население Темного Кута было дома, и, по зову управляющего, человек полтораста народу отправилось под предводительством его и капитана на поиски.

Проискали до самого вечера, обойдя при этом верст двадцать в окружности. Ни Валентина Алексеевича, ни его собаки, ниже каких либо оставленных ими следов не нашли: масса натекшей и повсюду еще стоявшей воды все смыла, уравняла и унесла. Зловещая тенистая зелень Ведьмина Лога исчезла под светлыми, весело рябившими под лучами солнца, струями широко разлившегося озера. К берегу этого озера, противоположному тому, мимо которого шел накануне Коверзнев, подогнало теперь ветром его шляпу, затейливое английское improvement для охотников, из легкой гуттаперчевой ткани. Ее вытащили жердью, с значительного расстояния, так как никто не решался теперь подойдти в самой воде, хотя всякому видимо было, что разлилась она далеко за пределы болота и что опасности быть затянутым у этого берега не представлялось никакой… При этом крусановский лесник шепотом передавал окружающим, что «когда они утресь с их благородием, с Иван Николаичем, впервой увидали енту самую шляпу, плыла она по самой, тоись, по середке Лога, как понять надо, и так ее, почитай как в люлечке, тихохонько качает… А они (т. е. капитан), как взвидели ее, так равно очумелые сделалися, голосом голосят, да и сразу в воду вздумали, достать ее, значит. И насилу я их удержал, потому, говорю, может шляпу ветром снесло с бариновой головы и попала она сюда, а сами они, Бог даст, невредимы инно где найдутся, а что тут к ней не выплыть ни за что, и беспременно засосет, потому по-над ним, (то есть над болотом) на четверть воды не больше, а под ней самое это хлябище и есть… А они, Иван-то Николаич, обернулись, глядят на меня, глаза-то большущие такие у них стали, ажно перепужали… Одначе послушалися меня, из воды вылезли, своего казака у меня оставили: а на мою лошадь сели, „искать, говорят, надо“, – и поехали себе»…

Понуро и безмолвно возвращались при закате солнца Софрон Артемьич и капитан. Шедшие за ним крестьяне, кормившиеся в течении дня кое-какими краюхами хлеба, захваченными ими уходя из дома, сильно проголодались и предвидливый управляющий распорядился заранее, чтобы на половине пути их в Темный Бут, на поляне в Хомяках, перед избою лесника, изготовлен был для всех ужин, или, вернее, поздний обед… Дойдя до места, расселись перед наскоро сколоченными столами и приступили к трапезе. Софрон Артемьич всех благодарил, угощал и собственноручно поил вином; он как бы весь, намеренно, ушел в эту заботу, чтобы не думать о том, что собрало здесь этот народ, на какую помочь приглашал он сам его утром.

Капитан, с дрожавшими от устали членами, опустился наземь, едва пришли, и ото всякой еды отказался. Он был страшно бледен и словно на половину худее стал в течении этих суток.

Барабаш, обходивший кругом столов с баклагою вина и чаркою, дошел до него и – остановился:

– Иван Николаич, молвил он, и голос его дрогнул при этом, – очень вы натрудили себя и, можно сказать, всякого форсу лишились… Хотя вы теперича – не употребляете, однако я полагаю…

Капитан поднял голову, глянул ему в упор в лицо и, не дав ему договорить, протянул руку к чарке:

– Давайте! коротко проговорил он.

Тот налил. Переслегин выпил ее залпом.

– Еще! проговорил он.

– Иван Николаич, заговорил Барабаш, подав ему вторую чарку, которую капитан влил себе так же поспешно в горло, – как бы нам в ответе не быть… потому сами знаете, на счет этого по администрации строго… дисцыплина

Переслегин уставился на него еще раз мутными глазами.

– Становому надо дать знать и следователю, понижая внезапно голос и как бы давясь, пробормотал Софрон Артемьич, – акт формальный требуется…

Судорога исказила на миг, все лицо капитана. Он не сказал ни слова, поднялся с места и неверным шагом направился к избе лесника.

– Куда это вы, Иван Николаич? недоумевая воскликнул управляющий.

– Спать хочу! отрезал он, не оборачиваясь и подымаясь на крылечко избы.

X

Местопребывание станового отстояло от Темного Кута всего на 15 верст, но конторщик, посланный туда в ту же ночь Софронон Артемьичем, вернулся утром с известием, что Евгений Игнатьич господин Потужинский вместе с господином судебным следователем уехали в уезд. Посланный их не дождался, а, передав письмо слуге, вернулся обратно.

Душевная тоска, овладевшая Софроном Артемьичем, только удвоилась от этой вести. Ему надо было какое-нибудь внешнее занятие, суета, нужны были чужия лица, чтобы оторваться от неё и забыться хоть на время. Когда он оставался один, у него спирало горло и теснило грудь, «как клещами», так как к весьма искреннему сожалению о «душе-барине», каким знал он Коверзнева с самых юных лет, примешивал и самое серьезное беспокойство о собственной своей судьбе, о том, кому из наследников Валентина Алексеевича достанется Темный Кут и даст-ли ему, Барабашу, этот неведомый наследник дожить свой век на насиженном и дорогом ему месте…

– А не знаете, вернулся Иван Николаич из Хомяков, Спиридон Иваныч? спросил он конторщика.

– Нету-с. Я сейчас мимо их комнат проходил: на замке.

– Так пойдем в контору. Месячный отчет это перво-наперво чтоб был наготове, а, окромя того, полугодовой баланс вывести надо, потому теперича, сами знаете, у нас метаморфоз, опеку назначат, наследство в дележ пойдет…

Спиридон Иваныч только вздрогнул.

Был уже час двенадцатый. Контора занимала особый флигелек на дворе усадьбы, и в ней, у раскрытого настеж окна сидели теперь друг против друга за покрытым клеенкою столом Софрон Артемьич и его помощник, перекидывая как бы в перегонку костяжками счетов, лежавших у каждого из них по правой руке. Они были так поглощены своим делом, что в первую минуту не обратили внимания на разговор, долетавший в ним со двора:

– Чтой-то вы, помилуйте, чего мне врать? Говорю, нету, вышли, пищал женский голос.

– Куда?… Спрашиваю тебя, куда ушел? говорил кто-то другой, как бы путаясь языком.

– В контору, так… так и скажи… баба! и пойду… все одно… контора!..

Барабаш первый поднял голову:

– Да это никак Иван Николаич? спросил он с некоторым недоумением.

Конторщик поспешно вывесил с места голову за окно…

– Они-с… с вашей Лукерьей, сказал он, как бы стыдливо помолчав перед тем и присаживаясь снова в столу.

Софрон Артемьич внимательно глянул ему в лицо.

Спиридон Иваныч слабо усмехнулся и опустил глаза.

В передней вслед за тем раздались тяжелые шаги.

Дверь широко распахнулась и в комнату вошел капитан.

Он остановился, оглянул сидевших своими круглыми, заметно осовелыми глазами и, чуть-чуть шатаясь, подошел в столу, кивнул Барабашу и тут же опустился на ближайший стул.

– Видели? Хорош? неожиданно захохотал он; – акт составьте, формальный… акт…

Он уронил голову на грудь и тяжело вздохнул. Барабаш с конторщиком испуганно переглянулись еще раз.

– Воды позвольте… воды испить, сказал через миг Переслегин, протягивая руку к графину, стоявшему на столе.

Конторщик, отличавшийся крайнею услужливостью нрава, поспешил налить ему воды в стакан.

Он жадно выпил, обтер губы, а с ними и все влажное от жары лицо своею большою красною рукой и – передохнул еще раз.

– Софрон Артемьич, начал он уже довольно твердым голосом, – кому мне должность сдать прикажете?

Тот так и всплеснул руками:

– Да что это вы вздумали, Иван Николаич, Бог с вами!..

– Спрашиваю: кому сдать? перебил его капитан, ударив кулаком по столу, – потому… сами видите…

Барабаш замахал руками:

– И не вижу, и видеть не хочу, и с вашей стороны, можно сказать, иллюзия одна и воображение чувств. Может всю ночь опять не спали и организацию свою расстроили…

– Пустое вы говорите! перебил его еще раз капитан и закачал головою; – на тех условиях шел, из мозгов не вышибешь! И он треснул себя при этом по лбу ладонью.

– Про какие это вы условия говорите, в тож не возьмешь, спросил, недоумевая, управляющий.

– Не знаете?… А когда я у вас за пять рублей лесником простым служил… в посконной рубахе ходил… в грязи свинья-свиньею лежал, – не помните?… И тогда он… благодетель наш, судорожно выговорил и оборвал на мгновение капитан, – он меня… Можете-ли, спросил, обещаться мне на счет вашей слабости?… Нет, говорю, стараться буду, а наверное обещаться не смею, потому уж раз…

Он закинул нежданно обе руки за затылок и крепко сжал ими свою коротко остриженную голову:

– А он… он мне на честь поверил… Назначаю, говорит вас, безо всякого вашего обещания, потому уверен, что сами вы откажетесь, когда почувствуете, «что опять впали»… Ну, вот я и… и впал…

Он встал на ноги.

– Так вы уж пожалуйста, Софрон Артемьич, избавьте!.. Мой совет вам хомяковского, Лавра Фадеева, главным поставить: знаю его с Севастополя, на 4 бастионе вместе служили, – твердый старик, сообразительный…

– Да помилуйте, Иван Николаич, чуть не плакал говоря Барабаш, – в подобную-ли минуту толковать об этом, когда у нас такой камуфлет вышел и, можно сказать, общий удар!.. И все мы не знаем теперича, что из нас будет, и самая наша резиденция какому господину попадет, – так что-жь нам заранее?… Может, Бог даст, и опять будет настоящий барон, с развитием…

Капитан покачнулся на ногах., рассеявшийся у него дурман начинал, видимо, опять туманить его голову:

– Ну, вы и целуйтесь с ним!.. А я уж не слуга… никому!.. Потому все прахом! Поняли вы: прахом все… Значит, не надо мол… не надо тебе ничего…

Голос его порвался внезапно: он махнул отчаянно рукою и направился в двери. Барабаш кинулся за ним:

– Вы куда же это, к себе теперича, Иван Ниволаич? Становой должен быть, юстиция, так от вас от первого показание потребуется…

– Акт, формальный акт! захохотал на это опять, совсем уже пьяно, Переслегин, – а он… Где он? отчаянно вскрикнул он вдруг, оборачиваясь на управляющего.

Тот невольно отступил на шаг. Капитан вышел из конторы и зашагал по двору в сторону конюшни, где привязана была у него в кольцу лошадь.

– Самого этого Лавра Хомяковского соврасый, сказал конторщик Спиридон Иваныч, следя за ним из окна, – туда, стало быть, опять поедет.

– Проспится там до вечера, одумается, досадливо проговорил Софрон Артемьич, садясь снова за свои счеты. И как бы «одумавшись» сам:

– С чувствием человек! промолвил он и глубоко вздохнул.

– Это точно вы говорите, одобрил Спиридон Иваныч, проводя по линейке черту под колонной прописанных им цифр, – ибо, Царство им Небесное, Валентин Алексеич настоящий благотворитель были, прямо так сказать надо.

– Из последних уже вельмож господин был, всякого малого человека понимать мог! добавил к этому Барабаш – и вытащил платок отереть выступившие, на глаза его слезы.

XI

Часа четыре после этого, во двор усадьбы, где за круглым деревянным столом, под развесистою липой, занимались послеобеденным чаепитием Софрон Артемьич с неразлучным теперь с ним конторщиком, въехала известная нам нетычанка с сидевшею в ней Пинной Афанасьевной Левентюк.

Она осадила лошадку свою у крыльца и заговорила тут-же с лихорадочною поспешностью:

– Слышала, слышала, ужасный факт, ужасный!.. Я впрочем прямо в глаза ему сказала тогда: он был, очевидно, под влиянием аффекта. Это даже случаем нельзя назвать, а просто психиатрический казус… Где Иван Николаич? перебила она себя разом этим вопросом.

Софрон Артемьич, которому «ученые слова» неизменно внушали и некий благоговейный трепет, и желание не ударить, с своей стороны, лицом в грязь, подошел в девушке и, скинув с головы шляпу, проговорил с видом особенного достоинства и изысканной сдержанности:

– Не могу в сей момент ответить вам, сударыня, с достаточною фундаментальностью, ибо личность, которым вы интересуетесь, был здесь, точно перед полуднем, но опосля того не видали, – так сказать, улетучился.

Она насмешливо прищурилась на него:

– Как это вы сказали: «интересуетесь?» Предваряю вас, что пренебрегаю этим намеком. Я держусь простых человеческих отношений и не допускаю никакой буржуазной сентиментальности. Я ждала сегодня капитана в Мурашках, а как он не приехал по обещанию, то я пожелала узнать о нем… что он очень расстроен? спросила она уже другим, более теплым и сочувственным тоном.

Софрон Артемьич вздохнул.

– Сами понимаете, Пинна Афанасьевна, какой для всех нас капут представляет такое, можно сказать, ненатуральное и совершенно даже невменяемое событие, которого вовсе и предвидеть невозможно никому.

– Ужасно, ужасно! воскликнула она, вздрогнув невольно; – гроза эта просто в Библию заставила меня верить: я поняла легенду о потопе… В этой избе у лесника я провела ужасные часы… Иван Николаич уехал тут-же, оставил меня там. Это по буржуазному кодексу общежития и не совсем правильно. Но я не претендовала на него за это, находя его поступок вполне гуманным…

– И такую революцию произвело это на него, можно сказать, заговорил шепотом Барабаш, – что он, ни с чем не сообразно даже, как объявил сегодня нам с Спиридон Иванычем, вознамерился должность свою покинуть.

Пинна Артемьевна так и вскинулась:

– Как кинуть! Да чем же он жить будет?

– Это вы, то есть, именно в точку попали, мадмуазель, – чем жить-с, потому буар-манже, это первое-с, усмехнулся Софрон Артемьич.

– Ну, это мы еще увидим, как он кинет! воскликнула она высокомерно. – Да где он теперь, не знаете вы разве? – беспременно в Хомяках, Пинна Афанасьевна, должны находиться в настоящую минуту, сказал конторщик Спиридон Иваныч, со свойственным ему стыдливым и отчасти таинственным видом, – они даже на лошади лесника тамошнего сюда приезжали…

Девушка кивнула ему, круто дернула возжею одной рукой, другою хлестнула по спине своего пегашку, и нетычанка её, описав широкий круг на дворе, запрыгала по дороге в Хомяки, гулко расплескивая зеленоватую воду не просохших еще после грязи луж.

Она была не на шутку раздосадована и взволнована. Прежде всего, «как смел он, не сказавши ей ни слова, заявлять о таком абсурде, как это намерение отказаться от своей должности?» Само собою, слова одни, потому что она «ему никогда не позволит»… Она давно успела привыкнут держать капитана, по отношению к себе, на положении полного крепостничества; давно уже воля её была для него священнейшим законом. А затем она беспокоилась о нем… Любила-ли она его? Она никогда не была в состоянии ответить себе на это серьезно, как не в состоянии была никогда дать положительный ответ на просьбы его выйти за него замуж. «Посмотрим, кто знает, заслужите!» говорила она с громким смехом на его признания, а когда он приходил в слишком большое уныние от её «жестокости», подставляла ему под губы свои пухлые ладони, «чтоб ему терпеть было легче», и опять принималась хохотать беззаботно и беспощадно…

Но она «привыкла к нему», к его обожанию, к тому, чем обязана она была ему. Он был для неё источник всякой благостыни, нежданно пролившейся на нее по приезде её из Петербурга, где жила она, слушая какие-то курсы, на 15 рублей в месяц. У вчерашней неряшливой «студентки» были теперь и красивые обои на стенах «келейки», отведенной ей теткою в Мурашках, и мягкая мебель, и ковер перед диваном, и розаны на столах, и журналы, и свой «экипаж», и какие-то фетры из Лондона и американские непромокаемые сапоги, чтобы ходить с ружьем «на бекасов» в болото. И за все это даже спасибо от неё не требовалось, все это подносилось ей как должное, с видимым страхом, что все это недостаточно хорошо, всего этого мало, с несомненным убеждением, что к ногам такой царицы как она к месту повергнуть лишь разве сокровища Индийской императрицы…

Она «привыкла к нему», да, – и никогда так сильно не сказывалось это ей, как в эту минуту. «Революция какая-то произошла с ним», повторяла она мысленно слова Барабаша; она «могла потерять его», смутно чувствовала она, и какое-то непривычное тоскливое беспокойство мутило ей душу… «И все из за какой-то сентиментальной кислятины»! – пробовала она объяснить себе «выходку» капитана одною из тех забористых «радикальных» фраз, которых, к сожалению, было слишком много в её словах, – но внутреннее, не затронутое чувство правды тут протестовало против такого объяснения и молодое сердце девушки щемило чувство жалости и уважения к тем поводам глубокой скорби, которые прозревала она за образом действий своего обожателя…

– А все-таки дозволить ему сделать эту глупость нельзя! решила она, нетерпеливо похлестывая возжею свою и так очень усердно работавшую ногами лошадку.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное