скачать книгу бесплатно
Что касается Шэнь Ко, его считают, «пожалуй, самым интересным персонажем в истории китайской науки»[45 - Needham and Wang Ling, Science and Civilization (Cambridge, 1954), vol. 1, 135. И снова благодарю Джеффри Ллойда за то, что он указал на важность Шэнь Ко.]. Он писал о ритуалах, тяньвэнь (сочетание астрономии и астрологии), музыке, математике, медицине, управлении государством, искусстве войны, живописи, чае и поэзии, а также составлял карты (в том числе ранний образец карты рельефа). Отправившись в Монголию в качестве посла, он делал заметки об обычаях встреченных там племен. Хронист-современник отмечал «обширные» познания Шэнь Ко, а в XX веке его назвали китайским Лейбницем (хотя, в отличие от Лейбница, он не пытался как-то обобщить свои разнообразные знания)[46 - Jo?l Brenier et al., 'Shen Gua (1031–1095) et les sciences', Revue d'histoire des sciences 42, 333–50. Об обширных познаниях см. с. 335. В книге Nathan Sivin, 'Shen Gua', Science in Ancient China: Researches and Re?ections (Aldershot, 1995, vol. III, 1–53), упомянуты его «неистощимая любознательность» и приведены сравнения с Лейбницем и Ломоносовым, последнее из которых было сделано в «эпоху хороших отношений между Китаем и Советским Союзом» (11).]. Самым знаменитым произведением Шэнь Ко, написанным уже после того, как ему пришлось уйти с государственной службы, стало собрание текстов (мы бы назвали их эссе), озаглавленное «Мэнси би тань» («Записи бесед в Мэнси», или «Беседы с кистью в Мэнси») и организованное по образцу многочисленных китайских энциклопедий, с делением на рубрики типа «Древние обычаи», «Литературная критика», «Странные истории» и «Каллиграфия и живопись»[47 - Daiwie Fu, 'A Contextual and Taxonomic Study of the «Divine Marvels» and «Strange Occurrences» in the Mengxi bitan', Chinese Science 11 (1993–4), 3–35.]. Жанр би тань («беседы с кистью») идеально подходил для ученого-полимата.
Сравнение и противопоставление полиматов в Древней Греции и Китае может быть интересным с позиций классических представлений об изучении мира в этих двух культурах[48 - Geo?rey Lloyd, The Ambitions of Curiosity: Understanding the World in Ancient Greece and China (Cambridge, 2002).]. Вклад греческих полиматов в копилку человеческих знаний связан с их педагогической деятельностью – тем, что объединяет Пифагора, Сократа, Платона и софистов. В основе достижений китайских полиматов, начиная с династии Хань, лежала их служба в государственном бюрократическом аппарате, так как при сдаче экзаменов на должность требовалось показать общие, а не специализированные познания. Поскольку аналогичные требования предъявляются к британским государственным служащим (которым тоже приходится сдавать экзамены, некогда учрежденные по китайскому образцу), их иногда называют «мандаринами».
Что касается упомянутых выше полиматов, Су Сун был министром чинов, а затем министром финансов, а Шэнь Ко одно время возглавлял управление астрономии. Он также руководил ирригационными работами, был чиновником в сфере финансов и командовал войском. Разнообразные интересы Шэнь Ко «были сформированы его опытом государственной службы»[49 - Sivin, 'Shen Gua', 53.]. Возможность писать заметки появилась у него уже после того, как группа, к которой он принадлежал, потеряла влияние, а сам он впал в немилость. В Европе в подобных обстоятельствах были созданы «Государь» Макиавелли и «История мятежа и гражданских войн в Англии» (The History of the Rebellion and Civil Wars in England) лорда Кларендона.
Раннесредневековая Европа
Возвращаясь к западной традиции, мы видим, что поздняя Античность и раннее Средневековье были временем критического отношения к светскому знанию и его утраты. Ведущие христианские авторы вообще были противниками учености. К ним, в частности, относился Тертуллиан (ок. 155 – ок. 240 гг.), который утверждал, что со дня пришествия Христа «нам не нужна любознательность» (Nobis curiositate opus non est). В качестве другого примера, как мы уже видели, можно привести Блаженного Августина, критиковавшего «пустое и жадное любопытство», которое «рядится в одежду знания и науки»[50 - Августин Блаженный. Исповедь / Пер. с лат. М. Е. Сергeенко. – М.: РИПОЛ Классик, 2018. С. 205.] (vana et curiosa cupiditas nomine cognitionis et scientiae palliata)[51 - Tertullian, De praescriptione haereticorum. Книга 12, 14; Augustine, Confessiones. Книга 12, 14.].
Хотя эпоха Средневековья больше не считается «Темными веками», временем невежества, трудно отрицать те утраты, которые понесла наука, а особенно отдельные ее отрасли, в период с 500 по 1000 год. Упадок городов сопровождался упадком грамотности. Библиотеки беднели. У Плиния в распоряжении было две тысячи книг, а в IX веке в библиотеках монастырей Райхенау и Санкт-Галлен, крупнейших интеллектуальных центров своего времени, насчитывалось не более четырехсот томов в каждой. Если для эрудитов более поздних эпох трудность состояла в том, что «знать нужно было слишком много», то для их раннесредневековых коллег проблема обозначалась словами «слишком мало». В Западной Европе было утрачено знание древнегреческого языка, а вместе с ним и значительная часть античной традиции, считавшейся языческой. Многие тексты, в том числе составленный Варроном обзор древней учености, больше не переписывались и были утеряны. Был утрачен немалый объем медицинских и математических познаний. В переписке двух ученых XII века, Регинбольда из Кельна и Радольфа из Льежа, обсуждается, что может означать выражение «внутренние углы треугольника». Как заметил один из ведущих медиевистов, это «впечатляющее напоминание об уровне невежества, с которым столкнулась эпоха»[52 - Richard Southern, The Making of the Middle Ages (London, 1953), 210.].
В такой ситуации главной задачей ученых становилась «спасательная операция», попытка сохранить и собрать воедино остатки классической традиции, а не добавить к ней что-то новое (так называемые варвары, захватившие Римскую империю, принесли с собой новые знания, но они обычно передавались устным путем и поэтому затерялись в глубине веков). Собирая фрагменты греческого и римского знания, средневековые ученые их систематизировали – как в форме учебных курсов для школ, существовавших при соборах, так и в виде энциклопедий. «Семь свободных искусств» в итоге были поделены на тривиум (грамматика, логика и риторика, три дисциплины, связанные с языком и словом) и квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия и теория музыки, связанные с числами).
Можно сказать, что, с одной стороны, в таких условиях стать универсальным полиматом было проще, чем прежде, поскольку меньше был сам объем изучаемого материала. С другой стороны, найти нужные книги стало значительно труднее. Ученые с широким кругозором, способные объединять разрозненные фрагменты в единое целое, были нужны как никогда. Наиболее выдающимися личностями такого типа были Боэций, Исидор Севильский и Герберт Орильякский[53 - Также крупными фигурами были Кассиодор, Беда Достопочтенный и Алкуин из Йорка.].
Боэций (ок. 480–524), римский сенатор, консул и magister officiorum (иными словами, главный чиновник) при дворе остготского короля Теодориха, жил в Италии близ Равенны. Прославился он в основном своим трудом «Утешение философией» (De consolatione philosophiae, ок. 524), но, помимо этого, писал трактаты о логике, риторике, арифметике, музыке и теологии, а также переводил и комментировал тексты Пифагора, Аристотеля, Платона, Архимеда, Евклида, Птолемея и Цицерона. Современники говорили о Боэции, что он «упитан большими познаниями» (multa eruditione saginatum)[54 - Cassiodorus, Variarum Libri XII, ed. ?. J. Fridh (Turnhout, 1973), I, 44.]. Осознавая, что в его эпоху ученость находилась под угрозой и нуждалась в сохранении, он спас весомую часть греческих текстов, сделав их доступными для читателей, владеющих латынью[55 - Henry Chadwick, Boethius (Oxford, 1981); Lorenzo Minio-Paluello, 'Boethius', DSB 2 (New York, 1981), 228–236.].
Исидор Севильский (ок. 560–636) назвал свою энциклопедию «Этимологии, или Начала» (Etymologiae sive Origines), поскольку обсуждение любого понятия (первым из которых является «дисциплина») начинается у него с происхождения самого слова. Исидор начинает с семи свободных искусств, затем переходит к медицине, праву, теологии, языкам, животным, устройству космоса, зданиям, кораблям, пище и одежде (следует особо отметить его интерес к техническим знаниям). Исидор, прозванный Христианским Варроном, цитирует самого Варрона двадцать восемь раз, но из вторых рук, что напоминает нам о том, сколь много работ античных авторов было утрачено к началу эпохи Средневековья. Считается, что у Исидора была команда помощников[56 - Isidore of Seville, Etymologies (English translation – Cambridge, 2006). О нем: John Henderson, The Medieval World of Isidore of Seville (Cambridge, 2007).].
Герберт Орильякский (ок. 946–1003), французский монах, учившийся в Испании, преподавал в школе при Реймсском соборе, затем стал настоятелем знаменитого монастыря в Боббио в Северной Италии и в итоге занял папский престол под именем Сильвестра II. Его интересы простирались от латинской словесности, особенно поэм Вергилия и пьес Теренция, до музыки, математики, астрономии и того, что мы сейчас назовем «технологией»: он умел пользоваться астролябией, абаком и, как считается, сконструировал орган.
Подобно Плинию, Герберт использовал ранние утренние часы для занятий. «В трудах и на досуге, – писал он о себе, – я учу тому, что знаю, и узнаю о том, чего я не знаю»[57 - Pierre Richе, Gerbert d'Aurillac, le pape de l'an mil (Paris, 1987).]. Его ученость вошла в легенды. Хронист Уильям Мальмсберийский, английский монах XII столетия, писал, что Герберт настолько легко овладел дисциплинами квадривия, что казалось, будто все они гораздо ниже возможностей его ума, а в знании астрологии превзошел александрийского ученого Птолемея. Уильям также называл Герберта некромантом, ведь ни один человек, по его мнению, не мог знать столько без помощи сверхъестественных сил, и писал, что тот создал голову статуи, которая ответит на любой вопрос (средневековый эквивалент современной Алексы)[58 - William of Malmesbury, Gesta Regum Anglorum, ed. and trans. R. A. B. Mynors (Oxford, 1998). II, 167–169, 172.]. Этот рассказ больше говорит о характерных для X – XI веков представлениях, нежели о самом Герберте, хотя, возможно, все это следует толковать как выражение изумления, вызванного не столько мастерским владением разными науками, сколько знанием вещей, которых тогда не знал никто, по крайней мере в Западной Европе.
Исламский мир
Еще одним поводом для подозрений, которые Герберт вызывал у Уильяма, было то, что тот получил знания у мусульман (a Saracenis). Когда Герберт учился в Каталонии, это действительно было так. К тому времени ученые арабского, турецкого и персидского происхождения возродили гораздо больше из греческого наследия, чем было доступно западноевропейцам. Греческие тексты переводились на арабский и персидский языки напрямую либо через тексты христианских ученых, владевших сирийским языком. Некоторые из наиболее образованных людей исламского мира X – XII веков составляли комментарии ко многим трудам Аристотеля (или тем, что ему приписывались) и вполне могли вдохновляться его примером и подражать ему в широте знаний.
В арабском языке есть фраза со значением, аналогичным слову «полимат»: tafannun fi al-'ulum – ученый, чьи познания имеют «множество ветвей» (mutafannin). Однако, хотя набор дисциплин, которыми должны были овладеть арабские ученые, был похож на западный, различия все же существовали. Falsafa довольно точно переводится как «философия». В самом деле, это одно и то же слово, перешедшее из греческого в арабский, в то время как Fikh переводится как «право», а Adab более-менее соответствует греческому paideia, означающему «воспитание благородного ученого» (Adib). Интеллектуальный багаж такого образованного человека «обычно состоял из внушительного набора наук и искусств эпохи: сплетения религиозных учений, поэзии, филологии, истории и литературной критики, дополненных основательным знакомством с естественными науками, от арифметики до медицины и зоологии»[59 - Tarif Khalidi, Images of Muhammad (New York, 2009), 104–105. Благодарю профессора Халиди за помощь в написании этого раздела.].
Взгляды великого ученого Ибн Халдуна (о его собственных достижениях речь пойдет ниже), который писал, что хорошему секретарю «необходимо озаботиться знакомством с главными направлениями знания»[60 - Цит. по: Robert Irwin, Ibn Khaldun: An Intellectual Biography (Princeton, NJ, 2018), 24.], похожи на представления Квинтилиана об ораторе и Витрувия об архитекторе. В то время дисциплинами, наиболее отличными от западных, были толкование Корана (Tafsir), изучение текстов о словах и делах Мухаммеда (Hadith) и то, что мы бы назвали фармакологией (Saydalah). Что касается классификации знаний, то она включала в себя такие категории, как «рациональное знание» (al-'ulum al-'aqliyya) и «ученость древних» (al-'ulum al-awa'il).
Исламских ученых также называли «совершенными» (kamil). Предполагалось, что «многогранность была качеством, к которому стремились все ученые мужи»[61 - Geert Jan Van Gelder, 'Compleat Men, Women and Books', in Peter Binkley (ed.), Pre-Modern Encyclopaedic Texts (Leiden, 1997), 241–59, at 247; George Makdisi, The Rise of Humanism in Classical Islam and the Christian West (Edinburgh, 1990), 110.]. В медресе, школах при мечетях, такая разносторонность поощрялась: ученики могли легко переходить от одного наставника (shaykh) к другому. В одном из исследований, посвященных средневековому Дамаску, утверждается, что «идеалом считалось свободное освоение разных наук у разных учителей, а не специализированное обучение отдельным предметам»[62 - Michael Chamberlain, Knowledge and Social Practice in Medieval Damascus (Cambridge, 1994), 86.].
Вклад отдельных полиматов, подобных тем, о которых говорилось выше, оценить очень трудно, если не невозможно. И в исламском мире, и на средневековом Западе преобладало мнение, что задача ученого состоит в передаче традиционного знания, а не чего-то нового. Хотя были и эмпирические исследования, и даже открытия, большинство научных трудов представляли собой комментарии к книгам ученых-предшественников. В любом случае в культурах рукописных книг индивидуальному авторству придается гораздо меньшее значение, нежели в обществах, где существует книгопечатание. Сочинения учеников могли ходить под именем их учителя, а переписчики зачастую с легкостью опускали или, наоборот, вставляли целые отрывки в текст, над которым работали (в некоторых трактатах встречаются проклятия в адрес писцов, искажавших текст таким образом).
Среди широко образованных ученых исламского мира есть четыре выдающиеся личности, жившие в IX – XIV веках (по западному летоисчислению): аль-Кинди, Ибн Сина (более известный под именем Авиценна), Ибн Рушд (Аверроэс) и Ибн Халдун[63 - Также выдающимися учеными были Джабир ибн Хайян (ок. 721 – ок. 815), известный на Западе под именем Гебер; Ибн Баджа (ок. 1085–1138, Авенпаце); аль-Фараби (872–950, Альфарабиус); аль-Бируни (973 – ок. 1050) и Ибн Хазм (994–1064).].
Аль-Кинди (801–873) был родом из Басры и учился в Багдаде. Он писал о философии, математике, музыке, астрономии, медицине, оптике и различных шифрах, а также о производстве стекла, ювелирном деле, изготовлении доспехов и ароматов – областях прикладного знания, в чем был близок к китайскому ученому Су Суну, о котором шла речь выше. Один из авторов XIV века описывал аль-Кинди как «разностороннего человека», овладевшего «философией во всех ее частях»[64 - Цит. по: George N. Atiyeh, Al-Kindi: Philosopher of the Arabs (Rawalpindi, 1966), 9.]. В недавнем исследовании тоже отмечается «невероятная широта интересов аль-Кинди»[65 - Peter Adamson, Al-Kindi (Oxford, 2007), 7. См. также: Fritz W. Zimmerman, 'Al-Kindi', in M. J. L. Young, J. D. Latham and R. B. Serjeant (eds.), Religion, Learning and Science in the Abbasid Period (Cambridge, 2014), 364–9.]. И совсем не удивительно, что некоторые его сочинения изучал Леонардо да Винчи.
Ибн Сина (ок. 980–1037) был родом из Бухары. Еще подростком он получил разрешение от Мансура II пользоваться огромной библиотекой эмира. Ибн Сина, прозванный Князем врачей, прославился своими работами по медицине и критическим комментарием к Аристотелю. В возрасте двадцати одного года он составил энциклопедию (Kitab al-Majmu), а затем перешел к работе еще над двумя трудами такого рода. Первый из них, «Канон врачебной науки» (Al-Qanun), был посвящен медицине. Во втором труде, «Книге исцеления» (Al-Shifa), автор предпринял попытку излечить людей от невежества, растолковывая и разъясняя логику, физику, метафизику, математику, музыку и астрономию. Ибн Сина также писал о географии и поэзии. Он изучал и одновременно критиковал алхимию. Также он занимался практической юриспруденцией и был визирем у эмира земель, которые сейчас являются частью Ирана[66 - G. C. Anawati and Albert Z. Iskander, 'Ibn Sina', DSB Supplement 1, 495–501; Lenn E. Goodman, Avicenna (revised edn, Ithaca, NY, 2006); Robert Wisnovsky, 'Avicenna and the Avicennian Tradition', in Peter Adamson and Richard C. Taylor (eds.), The Cambridge Companion to Arabic Philosophy (Cambridge, 2006), 92–136.].
Ибн Рушд (Аверроэс, 1126–1198), уроженец Кордовы, был врачом и судьей. Благодаря своему грандиозному начинанию – комментарию ко всем сочинениям Аристотеля – он получил прозвище Комментатор. Он также написал собственные труды по риторике, поэтике, астрономии, медицине, философии, математике и музыке[67 - Dominque Urvoy, Ibn Rushd (Averroes) (London, 1991).].
После Ибн Рушда в списке исламских эрудитов возникает довольно большая лакуна – вплоть до появления Ибн Халдуна (1332–1406). Он родился в Тунисе, жил в Фесе и Гранаде, а умер в Каире. Свои труды он писал в перерывах между тремя успешными карьерами: политической (в качестве дипломата и придворного советника), юридической (в качестве судьи) и академической (в качестве преподавателя). На целых четыре года Ибн Халдун удалился в один из замков на территории современного Алжира, чтобы написать свой шедевр – труд под названием «Введение» (Muqaddima), содержащий ряд общих наблюдений и являющийся предисловием к «Книге поучительных примеров» (Kitab al-'ibar), в которой он изложил историю мусульманского мира. «Введение» ценится как вклад в социологию и политическую науку, хотя таких дисциплин во времена автора еще не существовало. Рассуждая в категориях того времени, мы можем сказать, что этот труд стал возможен благодаря обширным познаниям автора в географии, философии, теологии и медицине, а также его тонкому пониманию истории и таланту к обобщениям. Большой потерей для западного мира было то, что, в отличие от своих предшественников, Ибн Халдун был там неизвестен на протяжении долгого времени. Рукопись его главного труда была привезена в Лейден в XVII веке, но первые переводы на европейские языки появились лишь в XIX, а заслуженное признание в западном мире пришло к Ибн Халдуну только в XX столетии[68 - Warren E. Gates, 'The Spread of Ibn Khaldun's Ideas on Climate and Culture', Journal of the History of Ideas 28 (1967), 415–22; Aziz al-Azmeh, Ibn Khaldun in Modern Scholarship: A Study in Orientalism (London, 1981); Robert Irwin, Ibn Khaldun: An Intellectual Biography (Princeton, NJ, 2018).].
Высокое Средневековье
Бернарду Шартрскому, ученому XII века, приписываются слова о том, что он и его коллеги-ученые «подобны карликам, стоящим на плечах гигантов», иными словами, греков и римлян. Возможно, корректнее будет сказать, что средневековые европейские схоласты стояли на плечах мусульманских ученых, а те, в свою очередь, на плечах древних. В эпоху раннего Средневековья задача ученых состояла в спасении и сохранении того, что осталось от классической традиции. Позже стало необходимо не только возродить античное знание, которое было утрачено, но и освоить новое, накопленное исламским миром.
Главным новшеством этого периода, начиная с XI столетия, было основание университетов, главным образом в Болонье и Париже, что институционально оформило комплекс наук. Студенты должны были изучать семь свободных искусств – упомянутые выше тривиум и квадривиум. Дисциплины для окончивших этот курс включали теологию, право и медицину, необходимые для профессиональной подготовки духовенства, юристов и врачей. Несмотря на эти ранние признаки специализации, многие средневековые ученые придерживались традиции универсального образования. Наиболее выдающимися среди них были шестеро: Гуго Сен-Викторский, Винсент из Бове, Альберт Великий, Роберт Гроссетест, Роджер Бэкон и Раймунд Луллий[69 - Имя Фомы Аквинского не включено в список, поскольку этот великий ученый занимался в основном богословием и философией.].
Первые двое прославились своими энциклопедиями. Монах Гуго Сен-Викторский (ок. 1096–1141) был родом из Саксонии, но работал в Париже. Он писал о теологии, музыке, геометрии и грамматике, но известен главным образом своим «Дидаскаликоном» (Didascalicon), энциклопедией, поделенной на части в соответствии с тремя типами знаний: теоретическими (например, такими как философия), практическими (куда входит политика) и «механическими» (включающими, помимо прочего, архитектуру и навигацию)[70 - Исследователи наследия Гуго фокусируются отдельно на его философии, его истории или его «психологии», что красноречиво свидетельствует о фрагментации науки в наше время.]. Доминиканский монах Винсент из Бове (ок. 1190–1264) составил вместе с помощниками энциклопедию «Великое Зерцало» (Speculum Maius, 1235–1264), опираясь как на тексты исламских авторов, в частности Ибн Сины, так и на сочинения древних греков и римлян. Как и «Дидаскаликон», энциклопедия Винсента состояла из трех частей; в данном случае они были посвящены знаниям о природе, теории и истории. Свободные и «механические» искусства, право и медицина были включены в раздел «теории»[71 - Serge Lusignan and Monique Paulmier-Foucart (eds.), Lector et compilator: Vincent de Beauvais (Gr?ne, 1997).].
Два полимата этой эпохи были англичанами: это Роберт Гроссетест (ок. 1175–1253) и Роджер Бэкон (ок. 1214 – ок. 1292). Роберт, епископ Линкольна, несомненно, получил прозвище Большая Голова (Grosseteste) за свои многочисленные и обширные познания. Он преподавал философию и теологию в Оксфорде, написал первый латинский комментарий к Аристотелю, но наиболее известен своими трудами по естествознанию – о звездах, свете, цвете, происхождении звуков, солнечном тепле и, вероятно, о приливах. Считается, что он «первым из известных нам мыслителей назвал рефракцию причиной появления радуги»[72 - Tom McLeish, 'In Conversation with a Medieval Natural Philosopher', Emmanuel College Magazine 100 (Cambridge, 2018), 147–62, at 147.]. Позднее он выучил греческий язык и стал одним из немногочисленных западных ученых, им владевших[73 - Alistair C. Crombie, Robert Grosseteste and the Origins of Experimental Science (Oxford, 1953); Richard W. Southern, Robert Grosseteste (Oxford, 1986); он же, 'Grosseteste, Robert', ODNB 24, 79–86.].
Возможно, Роджер Бэкон, монах-францисканец, был учеником Гроссетеста. Он учился и затем преподавал философию и теологию в Оксфорде, но тоже получил известность благодаря исследованиям природы, от астрономии до оптики и алхимии. Как и (позднее) Леонардо, он пытался построить летательный аппарат[74 - Alistair C. Crombie and John North, 'Bacon, Roger', DSB 1 (New York, 1981), 377–85; G. Mollant, 'Bacon, Roger', ODNB 3, 176–81.]. Благодаря трем францисканским миссионерам Роджер из первых рук получал актуальные сведения о монголах, чьи стремительные завоевательные походы в те годы наводили ужас на европейцев[75 - Джованни дель Плано Карпини, Бенедикт Поляк и Гильом де Рубрук. См.: Bert Roest, Reading the Book of History: Intellectual Contexts and Educational Functions of Franciscan Historiography, 1226–ca 1350 (Groningen, 1996), 114, 120.]. Он также писал работы по математике и языкознанию. О том, что современники считали Бэкона полиматом, свидетельствует легенда (аналогичная той, которую мы приводили выше в связи с Гербертом Орильякским): в его кабинете якобы стояла бронзовая голова, которая отвечала на все вопросы. Подобные мифы о полиматах имеют очень давнюю историю.
Самыми амбициозными из средневековых полиматов были, конечно, Альберт Великий и Раймунд Луллий. Альберта Великого (ок. 1200–1280) не следует путать с Альбертом Саксонским (ок. 1316–1390), который внес весомый вклад в логику, математику и физику. Альберт Великий, монах-доминиканец из Германии, прославился при жизни как «универсальный доктор» (doctor universalis) или «сведущий доктор» (doctor expertus), и эти прозвища подтверждают широту и глубину его знаний. Один из студентов Альберта назвал его «человеком, настолько подобным Богу в каждой из наук (vir in omni scientia adeo divinus), что его по праву можно именовать чудом и сокровищем нашего века»[76 - Ульрих из Страсбурга, цит. по: Irven M. Resnick (ed.), A Companion to Albert the Great (Leiden, 2013), 1. См. также: James A. Weisheipl (ed.), Albertus Magnus and the Sciences (Toronto, 1980); Gerbert Meyer and Albert Zimmermann (eds.), Albertus Magnus, Doctor Universalis 1280/1980 (Mainz, 1980), содержащие главы о вкладе Альберта Великого в медицину, зоологию и ботанику.]. Альберт изучал теологию, философию, алхимию, астрологию и музыку, прокомментировал все известные труды Аристотеля и был знаком с работами некоторых ведущих ученых исламского мира. Он проводил наблюдения за растениями, изучал минералы и составил их собственную классификацию. Говорили, что у него была статуя (как сегодня сказали бы, робот), которая, может, и не отвечала на вопросы, как бронзовые головы в кабинетах его коллег Герберта и Роджера, но могла двигаться и говорить «здравствуй» (salve).
Что касается каталонца Раймунда Луллия (1232–1316), его разнообразные познания отразились в сочинениях – в общей сложности их насчитывается около 260, причем в это число входят два романа, книга об искусстве любви и «Древо Знания» (Arbor Scientiae), – в том, что он выучил арабский язык, прежде чем отправиться миссионером в Северную Африку, и, что самое главное, в его книге «Великое искусство» (Ars Magna, 1305–1308), которую Умберто Эко назвал системой «совершенного языка», предназначенного для «обращения неверных»[77 - Эко У. Поиски совершенного языка в европейской культуре / Пер. с ит. – СПб.: ALEXANDRIA, 2007. С. 74.]. В «Великом искусстве» Луллий использует логику, риторику и математику, чтобы научить читателя находить, запоминать и представлять аргументы, комбинируя различные понятия с помощью кругов (техника, известная как ars combinatoria, явно позаимствованная у арабских астрологов, использовавших устройство под названием «заирджа»). Три столетия спустя идеи Луллия привлекут внимание величайшего полимата XVII столетия Готфрида Вильгельма Лейбница. Стоит ли говорить, что в эпоху компьютерных технологий интерес к рассуждениям Луллия о комбинаторике неуклонно растет[78 - Paolo Rossi, Clavis Universalis: arti mnemoniche e logica combinatorial da Lullo a Leibniz (Milan and Naples, 1960), esp. 61–74; Dominique Urvoy, Penser l'Islam. Les prеsupposеs Islamiques de l'«art» de Lull (Paris, 1980); Umberto Eco, The Search for the Perfect Language (Oxford, 1995), 53–72, at 53; John N. Crossley, Raymond Llull's Contributions to Computer Science (Melbourne, 2005); Anthony Bonner, The Art and Logic of Ramon Llull: A User's Guide (Leiden, 2007).2. ЭПОХА «ЧЕЛОВЕКА ВОЗРОЖДЕНИЯ»].
2
Эпоха «человека Возрождения»
1400–1600
В Европе XV – XVI столетий количество информации, циркулировавшей в обществе, быстро нарастало. В русле движения, которое мы теперь называем Возрождением или Ренессансом, ученые трудились над восстановлением античных греческих и римских знаний, утраченных в период Средневековья. Исследователи и завоеватели неизведанных до тех пор частей Европы, Азии и обеих Америк тоже привозили с собой новые знания о мире, в то время как изобретение книгопечатания позволяло и старой, и новой информации распространяться быстрее и дальше. Тем не менее в этот период у некоторых ученых сохранялась возможность определять, что именно должно преподаваться и изучаться в университетах, курс которых включал теперь не только упомянутые выше средневековые тривиум и квадривиум, но и studia humanitatis, пять гуманитарных наук – грамматику, риторику, поэзию, историю и этику, – способствовавших, как предполагалось, приближению студентов к идеалам гуманизма.
Однако при мысли об эпохе Ренессанса мы обычно вспоминаем не только ученых, но и художников, и прежде всего так называемого универсального человека эпохи Возрождения, столь часто фигурирующего в названиях исследовательских работ[79 - Agnes Heller, Renaissance Man (1982: English translation, London 1984); Dorothy Koenigsberger, Renaissance Man and Creative Thinking (Atlantic Highlands, NJ, 1979).]. Как мы уже видели, о полиматах XX столетия, в том числе Бенедетто Кроче, Герберте Саймоне и Джозефе Нидеме, говорили как о последних представителях этого «вида». Отождествление широко образованных людей с эпохой Возрождения – во многом заслуга великого швейцарского историка культуры Якоба Буркхардта.
В своей знаменитой работе «Культура Италии в эпоху Возрождения» (Die Kultur der Renaissance in Italien), впервые опубликованной в 1860 году, но регулярно переиздаваемой по сей день, Буркхардт представил нескольких выдающихся деятелей эпохи – Франческо Петрарку, Леона Баттисту Альберти, Джованни Пико делла Мирандолу и Леонардо да Винчи – как примеры «всесторонних» или по крайней мере «многосторонних» личностей (der allseitige Mensch, der vielseitige Mensch)[80 - Jacob Burckhardt, The Civilisation of the Renaissance in Italy (1860: English translation, London 1878), гл. 2, часть 2.]. Называя их «гигантами», Буркхардт особенно подробно останавливается на двоих: Альберти и Леонардо.
Другие авторы XIX века пишут о выдающихся личностях эпохи Возрождения сходным образом. Еще до Буркхардта французский историк Эдгар Кине писал о Леонардо: «Гражданин всех миров… анатом, химик, музыкант, геолог, импровизатор, поэт, инженер, физик»[81 - Edgar Quinet, Rеvolutions d'Italie (Paris, 1849), цит. и пер. в: J. B. Bullen, The Myth of the Renaissance in Nineteenth-Century Writing (Oxford, 1994), 175.]. После Буркхардта и, по-видимому, вторя ему, Джордж Элиот в романе «Ромола» (Romola, 1862–1863) восхваляет Альберти: «…сильный универсальный ум, одновременно практический и теоретический, художник, ученый муж, изобретатель, поэт»[82 - George Eliot, Romola (1863), цит. по: Bullen, Myth, 218.].
Идеал универсальности
Идеал разностороннего, или универсального, человека (uomo universale) появился именно в эпоху Возрождения. Один из великих итальянских учителей XV века, Витторино да Фельтре, «часто хвалил то универсальное образование, которое греки называли encyclopaedia, говоря, что ради пользы товарищей совершенный человек должен уметь рассуждать о натурфилософии, этике, астрономии, геометрии, гармонии, арифметике и топографии». Его идеалом было знание «многих и разных наук»[83 - William H. Woodward, Vittorino da Feltre and Other Humanist Educators (Cambridge, 1897), 1–92, на основе жизнеописания Витторино, составленного Бартоломео Платина.]. Персонаж диалога о «гражданской жизни» (la vita civile), написанного флорентийцем Маттео Пальмиери, задается вопросом: «Как человек мог бы изучить множество вещей и сделать себя универсальным (farsi universale) во многих прекрасных искусствах?»[84 - Matteo Palmieri, Vita Civile, ed. Gino Belloni (Florence, 1982), 43.] Знаменитым воплощением идеала универсального человека был Фауст. Герой оригинальной немецкой «Книги о Фаусте» (Faustbuch) 1587 года «обладал неутолимой жаждой знаний»[85 - Eliza M. Butler, The Fortunes of Faust (Cambridge, 1952). Гл. 1.].
В этих определениях идеала универсального человека главное место занимает научное знание, центральная тема нашей книги. Другие варианты еще более амбициозны и требуют от человека способностей и умений как в деятельной жизни (vita activa), так и в созерцательной (vita contemplativa): в те времена это противопоставление часто уподоблялось различию между «оружием» и «словом»[86 - James J. Supple, Arms versus Letters: The Military and Literary Ideals in the Essais of Montaigne (Oxford, 1984).]. Есть и определения, предполагающие, что универсальный человек должен быть сведущ в изящных искусствах. Например, во впервые опубликованном в 1528 году диалоге Бальдассаре Кастильоне о придворном один из персонажей говорит, что идеальный придворный должен не только уметь обращаться с оружием и быть «образованным выше среднего» (pi? che mediocremente erudito) в гуманитарных науках, но и владеть искусством танца, живописи и музыки[87 - Baldassare Castiglione, Il Cortegiano (1528: ed. Bruno Maier, Turin 1964), книга 1, части 44–49.].
Идеал универсального человека нашел отражение и в рыцарском романе императора Максимилиана «Белый король» (Weisskunig, 1505–1516), написанном за несколько лет до книги Кастильоне. Герой этого сочинения искусен в каллиграфии, свободных искусствах, магии, медицине, астрологии, музыке, живописи, строительстве, охоте, военном и даже плотницком деле, а также владеет одиннадцатью языками[88 - Maximilian, Weisskunig, ed. H. T. Musper (Stuttgart, 1956). Однако Ян-Дирк Мюллер (Jan-Dirk M?ller, Gedachtnus: Literatur und Hofgesellschaft um Maximilian I (Munich, 1982), 242 отвергает интерпретацию этого текста с точки зрения представлений о «человеке эпохи Возрождения».]. Француз Франсуа Рабле живо описывает многостороннее образование в вымышленных биографиях своих персонажей – великанов Гаргантюа и Пантагрюэля. Гаргантюа изучал не только свободные искусства, но и военное дело и медицину, а когда на улице шел дождь, отправлялся наблюдать, как работают ремесленники. Своему сыну Пантагрюэлю он советовал учиться так же: осваивать свободные искусства, право, медицину и естествознание, короче говоря, «бездну знаний» (un abysme de science)[89 - Fran?ois Rabelais, Pantagruel (c. 1532), гл. 8; Gargantua (1534), гл. 23–24. Выражение abysme de science позже использовалась для характеристики познаний французского полимата Гийома Постеля.].
В Англии история представлений об универсальном знании восходит к началу XVI столетия: первопечатник Уильям Кэкстон упоминает об «универсальном человеке, сведущем почти во всех науках»[90 - William Caxton, Chronicle (1520), процитировано в «Оксфордском словаре английского языка» (Oxford English Dictionary) в статье Universal.]. Идеал разностороннего человека сформулировал сэр Томас Элиот в «Книге, именуемой Правитель» (Book Named the Governor, 1531) – трактате об образовании юношей из высшего сословия. Элиот не только рассуждает о том, что называет «кругом учения», которому должны следовать студенты, но и пишет, что джентльмену полагается уметь сочинять музыку, писать красками и даже ваять, а не только изучать академические дисциплины[91 - Thomas Elyot, The Book Named the Governor (1531; факсимильное издание – Menston, 1980), ch. 8.]. Однако этот образ благородного любителя, уже заметный в «образованном выше среднего» герое Кастильоне, следует отличать от идеала, которым руководствовались люди, подобные Альберти, стремившиеся преуспеть во всем, чем занимались.
Миф об универсальности
Несмотря на приведенные выше яркие примеры, можно сказать, что Буркхардт и некоторые его современники преувеличивали самобытность того интеллектуального «вида», который называли универсальным человеком или человеком Возрождения (вопрос о женщине эпохи Возрождения мы рассмотрим чуть ниже). Не все процитированные свидетельства современников настолько ясны и однозначны, как это может показаться на первый взгляд. Например, Кастильоне в своем диалоге позволяет другим персонажам оспаривать многостороннюю образованность, осуждая людей, которые «все время пытаются делать вещи, о которых ничего не знают, игнорируя при этом то, в чем разбираются» (традиционно считается, что этот пассаж содержит намек на Леонардо)[92 - Castiglione, Il Cortegiano. Книга 2, часть 39.].
Кроме того, «гаргантюанская» в буквальном смысле образовательная программа, описанная Рабле, часто всерьез воспринимается как выражение ренессансного идеала, но в ней можно усмотреть и пародию на этот идеал. Что касается Фауста, его неуемная жажда знаний в оригинальной «Книге о Фаусте» осуждалась как пример духовной гордыни. Доктор Фауст представлен в ней не как герой, а как образ-предостережение. Осуждение любознательности богословами, например Августином, в XVI веке по-прежнему воспринималось всерьез.
Сам Буркхардт тоже был разносторонним человеком: он писал стихи, делал зарисовки и играл на фортепиано, а также преподавал и писал книги по истории и истории искусства (в его время в немецкоязычной ученой среде эти две дисциплины стали самостоятельными). Как историк Буркхардт не хотел специализироваться на конкретном периоде и писал об истории культуры Греции, эпохе Константина Великого и (в лекциях, опубликованных уже после его смерти) о том, что считал мировым кризисом своего времени. Поэтому неудивительно, что его привлекали такие разносторонние фигуры, как Альберти и Леонардо, и он хотел видеть в них типичных представителей эпохи – золотого века, предшествовавшего железному веку интеллектуальной и культурной специализации. В этом смысле Буркхардт внес свой вклад в то, что мы ранее определили как «мифологию полиматов»[93 - Werner Kaegi, Jacob Burckhardt: eine Biographie (6 vols., Basel, 1947–77); Hugh R. Trevor-Roper, 'Jacob Burckhardt', Proceedings of the British Academy 70 (1984), 359–78. См. также: J. B. Bullen, The Myth of the Renaissance in Nineteenth-Century Writing (Oxford, 1994).].
Существует множество определений мифа. В том, которому мы будем следовать в этой книге, выделяются две главные черты. Это история о прошлом, которая рассказывается, чтобы оправдать или осудить ситуацию в настоящем, а также история, в которой протагонисты больше, чем просто живые люди. Сама история может быть полностью вымышленной, но не обязательно лживой. Под шелухой преувеличений в ней часто содержится зерно истины. Давайте посмотрим, жили ли люди той эпохи согласно идеалу универсального человека и до какой степени им это удавалось.
Действие и мысль
Буркхардт писал о сочетании талантов, присущем Леону Баттисте Альберти. В анонимной биографии, которую большинство исследователей считают автобиографией, Альберти описан как человек настолько «разносторонний», что, помимо мастерства во всех видах изящных искусств, ему удалось отличиться и в верховой езде, прыжках и метании копья[94 - Riccardo Fubini and Anna Nenci Gallorini, 'L'autobiogra?a di Leon Battista Alberti', Rinascimento 12 (1972), 21–78, at 68; English translation в: James B. Ross and Mary M. McLaughlin (eds.), The Portable Renaissance Reader (revised edn, Harmondsworth 1978), 480. См. также: Anthony Grafton, Leon Battista Alberti: Master Builder of the Italian Renaissance (London, 2001), 17–29.]. У нас нет возможности проверить слова о спортивных подвигах Альберти, но широтой его кругозора восхищались многие современники. Гуманист Кристофоро Ландино задавался вопросом (риторическим): «Какой из разделов математики ему не был знаком? Геометрия, арифметика, астрономия, музыка, – а в перспективе он просто творил чудеса». В любом случае некоторые достижения Альберти сохранились до сих пор: спроектированные им здания, трактаты о живописи и архитектуре, диалог о семье, небольшая книжица по математическим играм и автопортрет на бронзовом медальоне[95 - Cristoforo Landino, Apologia di Dante, цит. по: Joan Gadol, Leon Battista Alberti: Universal Man of the Early Renaissance (Chicago, 1969), 3.].
Благодаря биографии, написанной одним из учеников, мы знаем, что голландский ученый XV века Рудольф Агрикола, известный главным образом своими исследованиями в области логики, был еще одним «человеком разносторонней учености» (multiplex scientia), который следовал примеру Альберти в занятиях живописью, скульптурой, музыкой и гимнастикой и, помимо этого, изготовил орган[96 - Werner Straube, 'Die Agricola-Biographie des Johannes von Plieningen', in Wilhelm K?hlmann, Rudolf Agricola 1444–1485 (Bern, 1994), 11–48.].
В XVI веке некоторые люди, уступавшие Альберти или Агриколе в широте познаний, все-таки сочетали деятельную жизнь с созерцательной, оружие со словом. Например, испанские дворяне Гарсиласо де ла Вега и Алонсо де Эрсилья были одновременно воинами и поэтами. Гарсиласо воевал в Европе и Северной Африке и прославился своей лирикой, в то время как Эрсилья сражался на территории современного Чили, а на основе событий войны между местными жителями и испанцами написал эпическую поэму. Филип Сидни, англичанин елизаветинской эпохи, погибший в сражении в Нидерландах, остался в людской памяти благодаря своим стихам и роману «Аркадия» (Arcadia).
Другой современник Елизаветы, Уолтер Рэли, был ближе к идеалу универсального человека. Стоя на эшафоте перед казнью за участие в заговоре против короля Якова I, он назвал себя «солдатом, капитаном, моряком и придворным». Он мог бы добавить, что был еще поэтом и ученым, автором всемирной истории. Он путешествовал по Виргинии и территории современной Венесуэлы, и его интерес к дальним странам и их жителям нашел отражение в книге «Открытие Гвианы» (Discovery of Guiana, 1596). Современники говорили о Рэли как о «неутомимом читателе» и «великом химике» (иными словами, алхимике)[97 - Stephen Greenblatt, Sir Walter Ralegh: The Renaissance Man and his Roles (New Haven, 1973); Mark Nicholls and Penry Williams, 'Raleigh, Walter', ODNB 45, 842–59; Nicholls and Williams, Sir Walter Raleigh in Life and Legend (London, 2011).].
Что касается Джеймса Криктона, то этот благородный шотландец заслужил эпитет «изумительный во всех науках» (omnibus in studiis admirabilis). «Изумительный Криктон», как его называют до сих пор, прибыл в Италию в 1579 году в возрасте девятнадцати лет и стал своеобразным странствующим рыцарем-интеллектуалом, вызывавшим на дебаты университетских профессоров. Криктон погиб молодым – он был убит сыном своего работодателя, герцога Мантуи, – но успел произвести впечатление на некоторых современников-итальянцев. Один из них так описывал Криктона: «Он знает десять языков… философию, теологию, математику и астрологию… Он превосходно разбирается в каббале… импровизирует стихи любым метром… делает глубокие замечания о политике», не говоря уже о его воинской доблести, достоинствах атлета, танцора и «великолепного придворного»[98 - Aldo Manutio, Relatione de Iacomo di Crettone (Venice, 1581); James H. Burns, 'Crichton, James', ODNB 14, 183–6, at 184.].
В этот период были и те, кто сочетал ученость с государственной службой. Таковы два английских юриста, в итоге ставшие лорд-канцлерами, то есть занявшие самую высокую должность в своей профессии: Томас Мор и Фрэнсис Бэкон. Мор был ученым-гуманистом, теологом, автором «Утопии», а Бэкон опубликовал ряд эссе, биографию короля Генриха VII и трактат «О достоинстве и приумножении наук» (Of the Proficience and Advancement of Learning, 1605), размышление о методах, с помощью которых можно увеличить знания. Бэкон проводил естественно-научные эксперименты и, как говорили, умер от пневмонии, простудившись во время опыта по замораживанию куриной тушки с целью предотвращения ее порчи[99 - Paolo Rossi, Francis Bacon, from Magic to Science (1957: English translation, London, 1968); J. Martin, Francis Bacon, the State, and the Reform of Natural Philosophy (Cambridge, 1992).].
Ученые
Совсем немногие из упомянутых до сих пор «людей Возрождения» могут считаться полиматами в строгом смысле слова. Однако в рассматриваемый период в Европе не было недостатка в разносторонних ученых, которых в то время называли «многознающими» (multiscius – прилагательное, использовавшееся испанским гуманистом Хуаном Луисом Вивесом) или «людьми многих познаний», multiplex scientia, как писал биограф голландского гуманиста Рудольфа Агриколы. Мы уже видели, что для того, чтобы быть ученым-гуманистом и преподавать в университете, требовалось владеть как минимум пятью дисциплинами. Эразм Роттердамский, самый знаменитый гуманист, также прекрасно разбирался в филологии и теологии. Однако продвигаться дальше в исследованиях он не хотел и напоминал своим читателям, что Сократ критиковал интерес к «тем наукам, что не являются необходимыми», в частности к астрологии и геометрии, считая, что должный объект для изучения – это человек. Говоря словами благожелательно настроенного историка, Эразм только «стремился к чему-то типа полиматии»[100 - Andrе Godin, 'Erasme: Pia/Impia curiositas', in Jean Cеard (ed.), La curiositе ? la Renaissance (Paris, 1986), 25–36; Brian Cummings, 'Encyclopaedic Erasmus', Renaissance Studies 28 (2014), 183–204, at 183.].
Другие гуманисты были более активными и следовали примеру Аристотеля, а не Сократа. Например, Филипп Меланхтон, которого теперь помнят как теолога и ближайшего виттенбергского соратника Лютера, изучал и преподавал не только риторику и греческий язык, но и математику, астрономию, астрологию, анатомию и ботанику[101 - Dino Bellucci, 'Mеlanchthon et la dеfense de l'astrologie', Biblioth?que d'Humanisme et Renaissance 50 (1988), 587–622; Sachiko Kusukawa, The Transformation of Natural Philosophy: The Case of Philip Melanchthon (Cambridge, 1995).].
Особенно стремился к универсальности знаний Джованни Пико делла Мирандола. Он знаменит своей «Речью о достоинстве человека» (Oratio de Hominis Dignitate, 1486), своего рода манифестом ренессансного гуманизма, но его интересы простирались гораздо дальше. Когда ему было всего двадцать три года, в 1486 году, он собирался публично защитить в Риме 900 тезисов – «диалектических, моральных, физических, математических, метафизических, теологических, магических и каббалистических», но эта защита так и не состоялась. Пико утверждал, что математика есть «метод изучения всего, что может быть познано» (via ad omnis scibilis investigationem). Он выучил иврит, арамейский и арабский языки и был особенно увлечен тайной еврейской традицией каббалы, которую он «впустил… в христианский мир». Его интересовала не только каббалистическая мистика, но и использование еврейских букв и слов в магических целях – этот метод Пико сравнивал с комбинаторикой Раймунда Луллия[102 - Chaim Wirszubski, Pico della Mirandola's Encounter with Jewish Mysticism (Cambridge, MA, 1989), 121, 259.].
В памфлете Эразма «Цицеронианец» (Ciceronianus, 1528) один из персонажей описывает Пико как «всестороннего человека» (ingenium ad omnia factum), в то время как в жизнеописании, написанном племянником Пико, он выведен как один из «людей, которые являются знатоками в любой науке» (viri omni disciplinarum genere consumatissimi). Как мы увидим в дальнейшем, полиматы позднейших эпох и их почитатели часто говорили о Пико как о примере для подражания[103 - Eugenio Garin, Giovanni Pico della Mirandola: vita e dottrina (Florence, 1937); Frances Yates, 'Pico della Mirandola and Cabalist Magic', in Giordano Bruno and the Hermetic Tradition (London, 1964), 84–116; William G. Craven, Giovanni Pico della Mirandola, Symbol of his Age (Geneva, 1981); Steve A. Farmer, Syncretism in the West: Pico's 900 Theses (Tempe, AZ, 1998).].
Не стоит видеть в Пико делла Мирандола человека, который шел наперекор традиции. Его 900 тезисов начинаются с шестнадцати умозаключений «согласно Альберту» – то есть Альберту Великому, «универсальному доктору». Также в них есть ссылки на Ибн Рушда, Ибн Сину и аль-Фараби. Интеллектуальный турнир, который Пико предложил устроить в Риме, следовал средневековому образцу принятых в Пражском и других университетах диспутов под названием quodlibet (в переводе с лат. – «что угодно»), когда университетский профессор готовил вопросы для обсуждения по любым дисциплинам[104 - У. Крейвен – W. Craven, Giovanni Pico della Mirandola (Geneva, 1981) – подчеркивает средневековое наследие у Пико и отрицает, что его диссертация была посвящена всем наукам.].
Внушительное количество людей (50 из 500 в моей выборке, все родились до 1565 года) являются хорошими претендентами на то, чтобы считаться полиматами эпохи Ренессанса. Пять прекрасных примеров, приведенных ниже, включают немца, двух французов, англичанина и швейцарца: это Генрих Корнелиус Агриппа, Жан Боден, Жозеф Скалигер, Джон Ди и Конрад Геснер.
Агриппу считают прототипом символа всезнания, доктора Фауста. В пьесе Кристофера Марлоу Фауст хвастается, что станет «столь же хитроумным, как Агриппа» (в те времена слово «хитроумный» относилось к знаниям в целом). Прежде чем заняться науками, Агриппа прошел военную службу, тем самым объединив оружие со словом; ему также довелось быть дипломатом и врачом. Его интересы включали в себя теологию, философию, право, медицину, алхимию, магию и тайное учение каббалы, которое так занимало Пико делла Мирандолу. Агриппа, называвший себя «пожирателем книг» (helluo librorum), много почерпнул из трудов Плиния Старшего и составил комментарий к Раймунду Луллию. К числу написанного им принадлежат «О тщете наук» (De incertitudine et vanitate scientiarum, 1527), общий обзор человеческого знания со скептических позиций, и «Оккультная философия» (De Occulta Philosophia Libri III, 1531–1533), трактат о магии (природной, небесной и культовой), в котором автор утверждает, что она может разрешить проблемы, поднятые скептиками. Ходили слухи, что черная собака Агриппы была на самом деле дьяволом. Подобно Герберту Орильякскому, Роджеру Бэкону и Альберту Великому, Агриппа вызывал неоднозначное отношение, в котором сочетались восхищение и настороженность[105 - Yates, 'Cornelius Agrippa's Survey of Renaissance Magic', in Giordano Bruno, 130–43; Charles G. Nauert Jr., Agrippa and the Crisis of Renaissance Thought (Urbana, IL, 1965); Rudolf Schmitz, 'Agrippa, Heinrich Cornelius', DSB 1, 79–81; Christoph I. Lehrich, The Language of Demons and Angels: Cornelius Agrippa's Occult Philosophy (Leiden, 2003).].
Жан Боден описан у историка Хью Тревор-Ропера как «бесспорный интеллектуальный авторитет конца XVI столетия»[106 - Hugh R. Trevor-Roper, The European Witch-Craze of the 16th and 17th centuries (1969: Harmondsworth, 1978 edn), 47.]
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: