Чудовище. Могила собаки

Бабайка Злая

Чудовище. Могила собаки

Глава 1. Предтечи

— Ты хоть понимаешь, что мы делаем? — прошептал сухощавый, полулысый мужчина в посеревшем от множества стирок халате, задохнувшись влажным спёртым воздухом подземелья.

— Не совсем, — с опаской пробормотал второй с землистым лицом, на котором выделялись вытаращенные слезящиеся глаза и вывернутая губа, обнажающая крупные передние зубы.

— Мы синтезируем бога! — первый склонил покрытую пигментными пятнами голову с редкими пучками седых волос над ветхой книгой, аккуратно посветил фонариком, добавляя к тусклому свечению керосинок яркий луч. — И больше никто не сможет смеяться над силой веры! Ни Бронич, ни Касовский! Все эти проповедники Маркса и Энгельса наконец-то заткнутся! А мы с тобой, Серёжа, станем владельцами огромной силы! Настолько большой, что нефтяные магнаты и ядерные отцы демократии будут в ногах у нас валяться!

В тусклых глаза учёного блеснул бесноватый огонь. Серёжа внимал ему, как пророку, сцепив по-крысиному тощие руки под подбородком, отвесив нижнюю челюсть.

— Но сначала нам нужно эти записи тщательно проанализировать.

— Владимир Константинович, — Серёжа поскрёб сальные волосы серо-зеленого оттенка, принёс самодельный светильник из галогенной лампы и железной вешалки, установил на столе рядом с книгой, — а что это за записи?

— Это, дорогой мой, свидетельства первых детей бога. Аморейские письмена, скопированные иудеями, которые нашли остатки исчезнувшей цивилизации, — благоговейно прошептал мужчина, переворачивая хрупкие страницы. — Амореи сгинули так давно, что археологи до сих пор не могу понять причину исчезновения. Цивилизация, которая писала задолго до вавилонян, строила корабли, изготавливала орудия труда и оружие.

— Они просто пропали? — Серёжа тревожно осмотрелся вокруг, как будто заплесневевшая кирпичная кладка московского подземелья могла рассказать об этом.

— Нет, дорогой мой, — покачал головой Владимир Константинович, раскрывая очередной разворот книги, — смотри.

Учёные склонились над ветхими страницами, разглядывая рисунок. Грубыми чёрточками на нём были изображены фигуры с крыльями за спиной. У их ног были фигурки поменьше, они лежали в беспорядке, как сломанные куклы. Между крылатыми и лежащими были нарисованы маленькие сферы.

— То есть вы считаете, — пробормотал Серёжа, поднимая серые глаза на товарища, — что их убили? Ангелы?

— С уверенностью можно будет сказать только тогда, когда книга будет переведена, — учёный отошёл к дальней стене и принялся с кряхтением двигать к столу тяжёлое старое кресло. Мебель, некогда выброшеная на помойку кем-то уставшим от интерьера своей бабули, упиралась, скрипела ножками по бетонной полу зала, словно протестовала. — Но я думаю… Уф! Что это цикл! Иэээ-эх! Что цивилизации исчезают, когда за ними приходит бог.

— Но зачем это нам? — ассистент тоже упёрся плечом в неподатливое кресло.

— Чтобы понять суть веры, — пояснил мужчина, вытирая залысины рукавом халата, — она не просто какая-то блажь нашего сознания, а материя! И если эту материю нам удастся выделить и синтезировать… Мы сами сравняемся с богом. Я займусь переводом, а ты будь добр, проверь вход. Никто не должен нас найти.

Серёжа повиновался. Он в принципе был очень мягким, послушным мальчиком, которого из него вылепила мать. При этом с детства пытливым и умным. Идеальный помощник для амбициозного учёного. Когда Владимира Константиновича Гущина со смехом выдворили из учёных кругов за его смелые теории о синтезе материи веры, только неприметный Серёжа Комлев последовал за своим руководителем в изгнание. И прихватил с собой ценные документы с оборудованием. Ведь парень предвидел подобный исход и был готов: сделал дубликаты ключей, договорился с охраной, которую в кризисные время можно было подкупить ящиком тушёнки, сигаретами Мальборо и коробочкой иностранных шоколадных батончиков. Восемьдесят четвёртый уже прозвали голодным. Страна катилась к развалу, верхи перегрызлись, низы озверели. Миллиардные объекты уходили с молотка за копейки. Всё стремительно обесценивалось. Потому один из небольших чиновников, ведающий госимуществом старых довоенных объектов, глазом не моргнул, принимая от товарища Комлева сумму в валюте иностранной за документы на право владения Сергеем Алексеевичем подземного помещения 11 литера Б, В и Г. Позже этого служащего нашли со сломанными костями и пробитым черепом. Наличику донести до своего тайничка он не успел. Слава Богу? Наверное.

Так Серёжа стал полноправным владельцем уютного подземелья в центре Москвы, по коридорам которого он тихо крался, пугаясь теней. Керосиновая лампа дрожала в руке. Тяжесть и неудобная ручка были виноваты в этом только отчасти. Старое подземелье казалось живым в пляшущем свете закопчёной лампы. Стены из крошащегося красного кирпича плавно изгибались арками и закруглёнными поворотами, как чешуя огромного дракона. Запах плесени и сырости перебивал временами острый аромат мокрых железных труб и гниющей плоти. Помощник учёного изо всех сил пытался не представлять себе, что шагает внутри живого существа. Изредка в тенях слышалась ожесточённая возня мелких существ, писк, скрежет и царапание. Это было не самым тревожным. Даже внезапный грохот или дребезг можно было объяснить старыми ржавыми трубами, которые колыхались в разболтанных креплениях под натиском вибрации близкой подземки где-то над головой. Но только не долгий протяжный вздох, который внезапно слышался у самого уха. Такой тоскливый, как последний выдох покойника. Этот звук Серёжа услышал, когда впервые спустился в будущую лабораторию по синтезу веры. Как будто помещение, ожидавшее своего часа, дождалось.

Он тогда чуть сознания не лишился, но взял себя в руки. А сейчас, идя сквозь глухие тоннели, в которых эхо умирает не родившись, он боялся снова услышать над ухом протяжный вздох и почувствовать затылком холод. Но на этот раз подземелье его одарило только нелепой аномалией. Было ощущение, что кто-то приложил к старым коммуникациям сотни телефонных трубок, в которых болтают люди. До парня то и дело долетали обрывки разговоров, каких-то восклицаний и обсуждений. Но определить источник звука было невозможно. Это было странно и немного жутко. На секунду Серёжа подумал, что слышит голоса мертвецов и поспешно отогнал эту мысль.

Выбравшись через разлом в кладке парень оказался в коротком коридорчике, который кончался металлической дверью. Аккуратно отперев её Серёжа вышел в технический тоннель, ведущий в метро. Он придирчиво осмотрел старую табличку на двери, гласившую о смертельной опасности, поправил фальшивую накидную пломбу и закрыл дверь.

Прошёл год…

— Спасите его. Пожалуйста, спасите. Вы же спасёте? — как заведённый повторял жилистый мужчина в рубашке поверх застиранной до серости майки. Его волосы и одежда пахли потом и машинным маслом. На бледном измученном лице выделялась неопрятная щетина. Щёки ввалились, а шея и глаза отекли. От него пахло перегаром и рвотой. — Только…

— Егор Валерьевич, мы постараемся, — Серёжа аккуратно обернулся, как будто что-то рассматривая за плечом, вдохнул спёртого воздуха и повернулся к собеседнику, — сделаем всё возможное.

— Спасите. Моего. Сына. — Егор Осокин сгрёб за ассистента учёного за халат и протянул к себе, обдав перегаром. Бесцветные глаза с лопнувшими сосудами казались красными, как у демона. — Я не уберёг жену. Спасите сына!

— Хорошо! — вскрикнул Серёжа, вырывая халат из цепких пальцев. — Доктор сделает всё… Всё. Идите домой. Вам нужно в порядок себя привести.

— Спасибо, — мужчина потух, как будто эта вспышка выжала последние силы, — простите.

Он нетвёрдой походкой побрёл к выходу, задевая плечами стены. Серёжа проследил, чтобы он покинул подземелье и вернулся к Владимиру Константиновичу. На потрёпанных кушетках лежали два мальчика. Один постарше, явно с улицы: грязная разномастная одежда, лежащая грудой на полу, всклокоченные тёмные волосы, синяки и ссадины на худом теле, дрожащем под тонкой грубой простынёй, и пустой взгляд в потолок. Подросток, хотя из-за худобы казался младше. Второй ещё ребёнок, лет пяти. Явно домашний, чистый, светловолосый, но отчаянно хрипящий из-за жидкости в лёгких, с синюшной кожей. Он уже не кашлял, силы покидали тело.

Возле них суетился учёный. Он поправлял капельницы, датчики, прилаживал на слишком маленьком лице взрослую кислородную маску, следил за пульсом и сердцебиением. Когда вошёл ассистент, Владимир выдохнул и нетерпеливо махнул рукой.

— Быстрее! Они еле живы! Ещё немного и мы упустим момент! Владимир Константинович передал наблюдение за мальчиками ассистенту, а сам вышел в смежное помещение.

За год учёный сильно похудел, абсолютно облысел, но глаза как будто излучали юность. Иногда Серёжа думал, что Гущина подменили. Или в него вселился кто-то. Полгода назад, когда текст на аморейском был полностью переведён, всё встало на свои места: письмена очень подробно рассказывали, как призвать силу бога. Учёные подошли к этому с максимальной щепетильностью, даже соорудили обрядовые одежды и принесли жертвы. И бог действительно явился. В первые секунды внутри круга из символов и разогнанных магнитов появилось нечто чёрное. Чернее всего, что может уловить человеческий глаз. Маленький шарик провала в ничто, который как будто излучал тьму в виде света. Когда Гущин произнёс правильные слова, шарик разделился на абсолютный свет и абсолютную тьму. Мужчины были к этому готовы. Они успели защитить глаза и закрыть разделённую силу бога в контейнеры, которые Владимир Константинович вкатывал в помещение к двум мальчишкам. Рядом с кушеткой старшего учёный поставил прозрачный контейнер с тьмой, а металлический куб, в котором томился свет, оказался рядом с тем, что помладше.

— Пульс падает, — взволнованно отрапортавал Серёжа от койки с подростком, потом перебежал ко второму пациенту, взглянул на показатели приборов, — сатурация низкая. Они умирают.