Забор

Айрат Хайруллин

Забор

Забор как метафизика. Эссе о страхе

Сегодня мне приснился сон, от которого я проснулся с колотящимся сердцем и ощущением, будто кто-то вырвал из меня что-то важное – не орган, а саму возможность дышать свободно. Во сне я вернулся домой, в Иглино, к нашему большому дому на улице Заки Валиди, и обнаружил, что всё изменилось. Не просто изменилось – преобразилось по какому-то чужому, европейскому лекалу, которое здесь, на Урале, смотрелось так же неуместно, как смокинг на сельском празднике. Исчезли заборы. Появились мостики над каналами, асфальтированные дорожки, открытые пространства. А на месте моих гаражей и мастерской стоял магазинчик «Пятёрочка», и по моему участку бегали чужие дети.

Я проснулся в холодном поту. Первая мысль была не «какой кошмар», а «почему это меня так напугало?» Что плохого в том, что район благоустроили, сделали красиво, по-европейски? Почему я, человек, проживший шестьдесят лет, повидавший Черниковку семидесятых с её химическими галлюцинациями, лихие девяностые с бандитским беспределом, все последующие трансформации этой странной страны – почему я испугался именно красоты? Именно цивилизации? Именно открытости?

Дело не в заборах. Дело в метафизике забора.

Забор – это не просто конструкция из досок, металла или кирпича. Это граница между «я» и «не-я», между домом и миром, между семьёй и социумом. Это материализованное личное пространство, и у каждой культуры своё представление о том, где должна проходить эта граница.

Когда я рос в бараке в Черниковке, у нас не было заборов – была теснота. Общественный туалет во дворе, где сосед Сашка учил меня считать, потому что никакой другой приватности не существовало. Я спал в детской металлической кровати, мои ноги вылезали за её пределы сквозь прутья загородки – я давно её перерос. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, спали родители и брат, и единственным моим личным пространством была территория внутри собственного черепа. Может быть, поэтому я научился строить внутренние заборы – высокие, крепкие, невидимые. Я был один в толпе, и это было не одиночество, а навык выживания.

Когда много лет спустя я построил свой дом в Иглино – большой, двухэтажный, с баней и спортзалом под одной крышей, с фруктовым садом на двадцати пяти сотках – первое, что я сделал, это поставил забор. Высокий. Крепкий. Непрозрачный. И только когда он встал, я почувствовал, что могу выдохнуть. Территория внутри этого забора стала продолжением моего дома. Здесь я мог быть собой, не оглядываясь на чужие взгляды. Здесь я мог пригласить тех, кого хочу видеть, и не видеть тех, кого не хочу.

Роза иногда спрашивает: не слишком ли большой дом для нас двоих? Я отвечаю – в нашем климате, где полгода за окном либо снег, либо мороз, либо дождь, большое внутреннее пространство не роскошь, а необходимость. Но это неполный ответ. Полный звучал бы так: мне нужно большое пространство, потому что моё детство прошло в слишком маленьком. Мне нужен высокий забор, потому что когда-то у меня не было вообще никаких границ. Я компенсирую. И в этом нет ничего постыдного.

Европа пришла к открытым пространствам через страх – любопытный парадокс. Открытость как результат закрытости, прозрачность как следствие тотальной подозрительности. В Средние века, в эпоху охоты на ведьм, люди открывали окна и не задёргивали занавески, чтобы показать: вот, смотрите, мы ничего не скрываем, у нас нет котла с зельями, мы не колдуем. Открытость была не жестом доверия, а жестом самозащиты. Не «я рад вас видеть», а «мне нечего скрывать, не трогайте меня».

Эта парадоксальная традиция закрепилась. Европейские города с их площадями, открытыми террасами кафе, домами без заборов – всё это наследники той эпохи, когда приватность считалась подозрительной. Когда право на уединение приходилось завоёвывать не у соседей, а у инквизиции. Постепенно европейцы свыклись с этим. Они научились жить в аквариуме и даже полюбили его. Они выработали особую психологическую защиту: да, меня все видят, но я научился не замечать