Август Мейхью.

Блумсберийская красавица



скачать книгу бесплатно

Когда Анастасия, возвратившись домой, не нашла мужа, то так рассвирепела, что даже погрозила, если только поймает Долли, опять запереть его на ключ.

– Какова крошечная, злая ехидна! – воскликнула она, обращаясь к Бобу: – ускользнул тихонько, когда все думали, что он так слаб, что и ног не передвинет! О! я ему за это отплачу!

Боб, в качестве суб-констэбля, был отправлен, с десятью шиллингами в кармане, разыскивать беглеца по соседству, и захватить его опять.

Отважный молодой человек, с быстротою мысли, свойственной людям гениальным, сейчас же составил себе план действий. Он спрячется пока в ближайшем трактире, и будет из окна наблюдать, не пройдет ли мимо преступник.

Прошло десять часов, и все-таки Боба нет, и что еще хуже, нет и Долли. Анастасия прежде всего осведомилась, взял ли с собою мистер Икль дорожный мешок. Никто даже не видал, как мистер Икль вышел из дому.

Единственная её надежда была на бдительность братца, который, по странной случайности, в эту самую минуту играл пятую партию на бильярде с зеленщиком, со старьевщиком, и с торговцем сыром; по три пенса назначалась партия, и выигравший платил за эль; таким образом, Боб увеличивал популярность дома Иклей, и умея мастерски владеть кием, даром пил.

Нисколько не смущаясь последствиями своего смелого поступка, Долли, с сигарой во рту, шел домой, в хорошем настроении духа после прекрасного обеда и ласкового обхождение; он давал себе обещание на будущее время больше искать развлечений вне дома; это будет ослаблять дурное впечатление, производимое домашими дрязгами.

Долли громко постучал в дверь, и когда ее отворила сама гневная Анастасия, тихонько насвистывал, издавая звук, занимавший средину между свистом ветра в замочную скважину и писком молодого щеглёнка в раннее утро.

Долли был в хорошем настроении духа.

Анастасия, ожидавшая Боба, как только увидела чью-то шляпу, сейчас же вскричала:

– Что нашли, поймали его?

Долли понял истинное значение слов жены и улыбнулся. Узнав Долли, Анастасия воскликнула:

– Надеюсь, мистер Икль, что вы не намерены каждую ночь заставлять целый дом ожидать вас?

Долли, вместо ответа, взглянул на часы; видя, что еще только три четверти одиннадцатого, он сообразил, что пока от него не требуется никакого объяснения.

– Принесите подсвечник, – крикнул он горничной. Такая дерзость испугала и смутила Анастасию. Она чувствовала себя совершенно побежденной.

– На будущее время, мистер Икль, – продолжала она: – когда вы бываете расположены идти гулять, то, быть может, у вас достанет благопристойности, попросить жену сопутствовать вам!

Долли взошел на лестницу, не удостоив ее ответом. Так-как супруги занимали отдельные комнаты, то разговор в этот вечер не продолжался. Долли спал крепко.

По удалении мужа, первым делом мистрисс Икль было завладеть его шляпой, которую она заботливо заперла в шкаф с бельем.

– Теперь мы посмотрим! – сказала она, два раза повернув ключ в замке.

Любезные соседи Иклей, как только узнали, что Долли был в гостях у Пиншедов, сейчас же возымели сильное желание, чтоб он удостоил своим посещением их скромный семейный обед; надменная Анастасия должна была сильно помучиться, видя, что её мужа приглашают, а о ней забыли.

Они мало знали, мало ценили сильный, решительный характер красавицы.

Думать, что ее можно растоптать, было все равно, что стараться раздавить упругий матрац. Анастасия обладала, если можно так выразиться, нравственною упругостью; она была подобна меди, сделавшейся гибкою от ударов молота. Сойдя вниз, в завтраку, мистрисс Икль увидела на столе два письма, подписанные женским почерком и адресованные на имя мужа. Без малейшего колебания она вскрыла их. Она обладала совершенно наполеоновской быстротой действий.

В первом письме "Ивовая скамья" просила удостоить, во втором "Тюльпанная хижина" была бы очарована, если б…" Героическая женщина нахмурила классические брови и сунула оба приглашения в карман.

– О, о! – прошипела она: – они хотят поразить меня с этой стороны, вот что! Глупцы, они принимают меня за ребенка!

Когда Джон принес корзинку с хлебом, она попросила его на будущее время подавать все получаемые письма ей. Джон будет так добр, что сообщит приказание своей госпожи горничным.

Еще не было двенадцати часов, как Анастасия, выбрав самое лучшее стальное перо, написала язвительные ответы на приглашения, присланные мужу; ответы были посланы с нарочным, с Джоном, одетым в самую лучшую ливрею.

– Что вы будете делать с подобной женщиной? – спросила "Ивовая скамья" у "Тюльпанной хижины".

– Что делать с ней, – отвечала "Тюльпанная хижина": – не спрашивайте меня, моя милая!

– Она не успокоится, пока не вгонит его в могилу! – вскричала "Ивовая скамья".

– И поделом ему, – возразила недовольная "Тюльпанная хижина".

Несчастный Долли! даже "Тюльпанная хижина" его оставила.

Глава X. Буря в шляпе

Мало думая о кошачьей трагедии, разыгрывавшейся так безуспешно в Твикенгемской вилле, я, как следует порядочному молодому человеку, ревностно занимался своей наукой, мечтая о том будущем времени, когда я буду ездить в собственном экипаже, носить золотые очки, и получать те гинеи, которые тихонько всовываются в руку, как будто бы плата доктору за визиты было бесстыдным и невежливым делом, и как будто бы нелепо было даже самое предположение, что мы, медики, работаем из-за денег, подобно другим рабочим в винограднике.

Я был счастлив, так счастлив, что проводил всё время в созерцании собственного грядущего благополучия и – краснейте за мой эгоизм! – вспоминал о Долли Икле, как о человеке, котораго я знал когда-то, но не видел уже целый год. У меня составилось самолюбивое убеждение, внушенное, быть может, медицинскими занятиями, что моего общества и моих услуг не ищут только потому, что не встречается никаких неблагоприятных обстоятельств; не слыша ничего от Долли, я заключил, что он примирился со своей Анастасией и благополучно себе поживает.

Быть может, он, маленький бедняк, и удивлялся в это время, отчего я его оставил. Бедный Долли! Я держался вдали от Твикенгема не потому, чтоб избегал его; но, говоря по совести, приём, который красавица оказывала друзьям своего мужа, был таков, что я не мог его выносить.

Если б Долли был одарен достаточным мужеством, чтоб защищать своих друзей или даже стать посредником между наглостью жены и застенчивостью своих посетителей, то он приобрел бы себе наше расположение и сострадание; но этот нервный осленок считал за лучшее, не рискуя вступать в единоборство с Анастасией, принимать её сторону в чудовищном неприличии; последствия, конечно, оказывались сколько унизительными, столько же и жалостными для тех несчастных, которые имели честь быть его знакомыми.

Последний раз, когда я посетил его, задолго до большого взрыва между супругами, она буквально выпроводила меня из дому. После отличной прогулки по берегам Темзы, я был так голоден, что хлеб и сыр сделались для моего слуха музыкальными терминами; в прекрасном настроении и чрезвычайно веселый, посетил я виллу, решившись остаться там отобедать, если будет сделан хотя самый жалкий намек на то, что мое общество может доставить удовольствие; но лишь только я поставил ногу на порог дома, не успев еще ни на один фут ступить на вещевую клеенку, покрывавшую пол, как красавица нахмурила брови и выразила надежду, что я пришел не с тем намерением, чтоб остаться обедать.

Я смотрел на Долли, чрезвычайно пораженный таким неприветливым приемом и слишком оробевший, чтоб думать о резком ответе; но этот крошечный трус, вместо того, чтоб защитить приятеля, принял сторону ехидной супруги.

– Я думаю, что в самом деле вам лучше уйти, Джек, она сегодня не совсем хорошо себя чувствует, – шепнул он мне.

Я повернулся на каблуках и не произнес ни одного слова, до тех пор, пока не вышел на улицу; там, перед их садом, разорвав на куски цветок лилии, я в самых резких выражениях, которых не считаю нужным повторять, дал слово, что никогда более не переступлю порог этой отвратительной виллы. Я сдержал свое обещание до дня знаменитой вечерники.

Но возвратимся в рассказу. Утром Долли сошел вниз, очень довольный своей вчерашней победой и восхищенный своим новым решением возможно чаще отлучаться из дому. После завтрака, который он съел с наслаждением, Долли позвонил и приказал слуге принести ему шляпу и перчатки.

Шляпу, однако, не могли найти.

– Спросите у мистрисс Икль, – сказал Долли.

Вместо того, чтоб прислать ответ с посланным, смелая амазонка явилась лично.

– Я уверен, что вы знаете, где моя шляпа; мне она нужна, – сказал Долли, силясь принять на себя вид ледяного величие.

– После обеда, когда мы пойдем вместе, шляпа будет, но не раньше, – возразила мистрисс Икль.

Долли немедленно позвонил и приказал вошедшему слуге сходить в ближайший шляпный магазин и сказать, чтоб ему сейчас же прислали шесть новых шляп.

– Джемс, не делать ничего подобного, – приказала с своей стороны мистрисс Ныь.

Долли, побагровев от ярости за такой страшный подрыв его авторитета, закричал слуге:

– Делайте, как и вам говорю, сэр, или я вам сейчас же откажу от места!

– Не обращайте внимание на слова вашего господина, – возразила Анастасия – слушайтесь меня. Можете оставить комнату.

Слуга, видя, что сильнейшей стороной была мистрисс Икль, повиновался ей.

Долли хотел сам броситься из комнаты и бежать за шляпами, но Анастасия прижалась спиной к двери и не пропускала его. Кринолин её образовал огромный круг. Так-как чрез эту преграду Долли перескочить не мог, то вынужден был сдержать свою ярость.

Но всего тягостнее было то, что Долли слышал, как покашливал, стоя в коридоре, злодей Боб, давая знать, что он готов, если есть надобность в его услугах. Потеряв всякую надежду взять верх, хотя бы даже силою, Долли удалился в крепость добродетельного негодования и старался усмирить свою жену, как усмиряют диких зверей, выражением глаз.

Долли мог похвастаться, что во всех своих ссорах с женой держал себя чрезвычайно деликатно и рассудительно. Он никогда не допускал, чтоб страсть взяла у него верх над здравым смыслом. Вместо того, чтоб прибегать к помощи злобных слов и сильной жестикуляции, – каков, к моему ужасу, бывает обычай у многих супругов, – он был строг в выборе своих слов и чрезвычайно осторожен в действиях. Мягкость его поступков вовсе не доказывала его неуязвимости. Грудь его сильно волновалась от бури ощущений (как было бы и с вами, читатель, в подобном случае); слова его были похожи на слова человека, который задыхается от бегу, а глава блестели фосфорическим блеском; но в самые горькие минуты, когда Долли готов был перекусить пополам кусок горячего железа, чтоб найти успокоение, все-таки упреки, срывавшиеся с его языка, были приличны, как отрывки из проповедей. По моему мнению, грубый, толстый грум, отличающийся сведениями в незатейливой фразеологии конюшни, имел бы на своей стороне большую вероятность успеха в сношениях с такой неукротимой женщиной, как прелестная Анастасия.

– Сударыня! – воскликнул Долли, с величественным и сдержанным видом полицейского сановника: – это последнее оскорбление решает нашу будущность. С этой минуты я отнимаю у вас любовь, которую, несмотря на ваш эгоизм и необдуманное поведение, я все еще не переставал питать к женщине, сделавшейся моею женою.

Язвительная Анастасия широко открыла глаза, комически представляя испуганную мину, и презрительно улыбнулась.

– Боже мой, как это страшно! Ха! ха! Боюсь, как бы мне не умереть от страху! – отвечала она.

– Я от вас отказываюсь. Дай Бог, чтоб мы никогда более не встречались! – закончил Долли.

Но сообразительная Анастасия была сплочена из крепкого материала и, сверх того, обладала смелостью. Она презрительно потрясла головой.

– Вы отказываетесь от меня – вы! вскричала она. – Ах, вы презренная крошечная тварь, непристойный маленький карачун! Вы осмеливаетесь говорить мне в лицо, что вы от меня отказываетесь! Очень хорошо! вы откажетесь от меня не даром! Я сейчас же запру вас на замок на три дня и посмотрю, не возвратит ли это вам рассудка.

Как ни невероятно это покажется замужним дамам, но эта необыкновенная женщина действительно поступила так; выбежав из комнаты, она повернула в замке ключ и положительно сделала своего супруга пленником.

Всё было кончено. Он часто говорил это прежде, но теперь он это почувствует. Коленопрекловение и слезы были теперь бесполезны. Роман окончился. Если б она подняла руку, чтоб ударить его, то и тогда оскорбление не превзошло бы настоящей обиды.

Долли изгнал из своего сердца всякую нежность к ней, – он вытряхивал это сердце, как ведро. Теперь это было пустое сердце, – сердце, отдающееся внаймы, несчастное, лишенное меблировки, сердце разрушенное, поруганное и разбитое на части последним жильцом.

Пока Боб и Анастасия потирали руки, радуясь ловкости подвига, пока она кричала: – Я повяжу руки этому маленькому чудовищу! – а он делал ей комплименты, говоря: – вы молодец, Стэйси! – Пока она объясняла Бобу всю выгоду иметь этого плута в своих руках, что делал Долли?

Он схватил кочергу, – тяжелую кочергу, которую мог поднять не иначе, как обеими руками. Враги вдруг услышали звук разбитого стекла.

Пока они с ужасом смотрели друг на друга, Долли раздробил на тысячу кусков кочергой окно, раму и стекла. Потом, имея вид скорее безумного человека, чем смирного Долли, он вылез в это отверстие и спокойно пошел, с непокрытой головой и с окровавленными пальцами, держа в руках кочергу наподобие модной тросточки.

Боб и испуганная Анастаия, увидев его, в то же мгновение пустились в погоню, которая, впрочем, была непродолжительна, потому что Долли, достигнув уличных ворот, прислонился к столбу, озираясь кругом; предусмотрительный Боб, не спуская глав с кочерги, не приблизился, а встал от него на расстояние в нескольких футах.

– Икль, – кричал Боб: – что такое случилось, дружище?

Долли, вместо ответа, смерял глазами своего шурина.

В этом взгляде выражалось бесконечное презрение к целому племени де-Кадов, – Боб с горечью почувствовал это и принял смиренный вид. Он возвратился в сестре, которая, ломая руки, стояла на пороге, и не принес ей никаких утешительных известий.

Анастасия, чувствуя, что грубое насилие бесполезно, решилась пустить в дело силу своего личного очарования. Она приблизилась к густому кусту остролистника, и, спрятавшись за его колючими листьями, обратилась в Долли с увещеваниями.

Какое ужасное положение для леди! Если кто-нибудь пройдет, что с нею будет!

– Долли, Долли, – шептала она сквозь ветви: – отвечайте, милый! Только одно слово. Я без намерения сделала это, право, без намерения. Если вы меня простите теперь, то я никогда больше не буду ссориться с вами.

Единственным его ответом был:

– Женщина, принесите мне шляпу.

– О, с удовольствием – сейчас!

Она побежала за шляпой, и через две минуты Боб передал шляпу владельцу, который надел её на голову и, приняв, таким образом, более благообразный вид, гордо смотрел на дорогу.

– Вы простите вы меня, Долли? – умоляла Анастасия. – Я стану на колени пред вами, если хотите. Вы можете делать как вам угодно – идти или оставаться, как вы желаете! Уверяю вас, клянусь вам!

На улице показалась карета, и красавица, корчась от страха, присела за куст. Она наблюдала на Долли, полная той тревоги, которая ускоряет образование морщин и останавливает рост волос.

Слава-Богу, это был только омнибус, и притом все места в нём были заняты, и снаружи и внутри! Она заметила, к величайшей своей радости, что Долли спрятал за спину и кочергу и окровавленные пальцы. Значит, он не желал выставлять её на позор. Это утешительно. Она опять может свободно дышать.

– Испытайте меня еще раз, Долли, – кричит Анастасия, начиная плакать. – Я знаю, что была злой женщиной, была неласкова к моему Долли; но теперь я буду доброю, – право, буду, Долли. О, простите меня! Вы хотите идти куда-нибудь? Делайте как вам угодно, – обедайте где хотите, я буду ждать вас, как бы ни было поздно, – я сделаю все, если вы теперь простите меня!

Кто может противиться таким сладким мольбам, произносимым чудным сопрано? Долли почувствовал, что гнев его начинает оплывать, как слабая пена.

Чтоб поддержать свое мужество, он сердито крикнул "никогда!" и повернулся спиной к кустарнику.

Но уже самый тот факт, что он отвечал, был удовлетворительным явлением. Сношение начались.

– Это была не более, как шутка, Долли, – говорила она, продолжая рыдать. – Я отворила бы дверь чрез несколько минут. Я сделала это, чтобы попугать вас. Меня взяла ревность: я думала, что вы уходите к каким-нибудь дамам.

Она знала, что такие слова его подвинут до облаков.

– Мне показалось, что вы меня теперь уже не любите. Я думала, что вас привлекает какая-нибудь другая женщина; эта мысль делает меня такой несчастной и выводит из себя. Иногда я не знаю, что делать с собой. Простите меня на этот раз, милой, и я буду хорошей женщиной! Право, буду – клянусь! верите мне! Скорее! опять едет карета, – прибавила она, услыхав стук приближавшихся колес.

Выставив ревность причиной своих безумств, Анастасия сделала гениальный ход – Долли навострил уши. Новый свет блеснул пред ним. Ему объяснялось необыкновенное поведение Анастасии в последнее время; известно, что ревнивые женщины способны на всё. Именно так было и в настоящем случае. Бедное создание!

Ему было даже несколько приятно подозрение в собственном непостоянстве. Это показывало, что она верила в его способность пленять сердца, а он терзался мыслью, что она его презирает!

Бедное, ревнивое создание!

– На этот раз я прощу вас, – сказал он, проходя между остролистником с высоко поднятой головой и с нахмуренными бровями, с видом строгого школьного учителя: – но если вы опять когда-нибудь забудетесь, Анастасия, мы расстанемся навсегда!

Она покорно последовала за ним и, действительно, в эту минуту чувствовала к нему уважение – или, если хотите, страх. Чтобы убедить мужа в искренности своего раскаяния, она спросила его:

– Я призову слугу, милый, и велю ему принести шесть шляп, хотите?

Это его растрогало, даже заставило почти прослезиться.

– Нет, Анастасия, – возразил он: – я не имею желания унижать свою жену перед прислугой, для удовлетворение желанной гордости. Ваше предложение доставляет мне больше удовольствия, чем могло бы доставить проявление моей власти в глазах слуги.

Мягкость и кротость дорогого существа – вещь опасная: она обезоруживает вас, и при возобновлении неприязненных действий вы удивляетесь, где оставлено ваше оружие.

Анастасия перевязала раненую руку Долли, а он, в знак благодарности, поцеловал ее в лоб. Во время обеда она кротко разговаривала, и при каждом милом слове привязанность к ней возрождалась в его сердце.

С неделю времени он был совершенно счастлив. Когда она намекнула, что Боба нужно отослать прочь, он, глупый крошечный человек, решился быть великодушным и не только воспротивился отъезду Боба, но еще дал этому отвратительному юноше пять фунтов взаймы. Когда она каждое утро спрашивала, будет ли Долли обедать вне дома, он горячо отвечал, что всему в мире предпочитает общество своей Анастасии.

Но с таким сумасшедшим существом, как Анастасия, можно ли сколько-нибудь быть уверенным в том, как пройдет день?

Такой энергической, горячей женщине нужен был сильный, решительный, хладнокровный мужчина, ростом футов в семь – с грудью, шириною дюймов сорок пять, человек, у которого рука была бы похожа на дом, а кулак – на боксерскую перчатку. Она не очень ценила ум и сердце. Какую же власть мог иметь над этой прекрасной Бобелиной такой нелепый крошечный муж, как наш дорогой Долли? Он с самого начала выпустил из рук самую большую свою силу – богатство. A что касается до забот о его любви, то это пустяки! – он обязан был любить ее. Тысячи мужчин считали бы за счастье любить ее, так где же тут заслуга? Я всегда думал, что из Анастасии вышла бы отличная хозяйка какой-нибудь солдатской пивной лавки: там было бы у места такое ловкое, прекрасное существо, которое принимало бы поклонение от целого полка, имела бы по пяти обожателей за раз, от сержанта до барабанщика, но не отдавала бы никому своего сердца и не отпускала бы ничего в кредит и на один пенни.

Глава XI. Поцелуи и щелчки

Хоти я и не уверен, но сильно подозреваю, что в жилах прекрасной Анастасии были частицы азиатской, итальянской, испанской и ирландской крови. Де-Кад-отец обладал таким носом, который, говоря вполне беспристрастно, получил первоначальное свое очертание в Иудее, и только потом эмигрировал в Европу. Сын его, Боб, отличался леностью и, кроме того, страстно любил лук, долги и табак, что наводило меня на мысль о его испанском происхождении. С другой стороны, Анастасия, во всех отношениях, кроме голоса, была образцом итальянки, между тем, как пристрастие мистрисс де-Кад к картофелю было непомерно; она проливала слезы, когда впервые появилась болезнь на эти овощи; уменье её приготовлять картофельные соусы показывало в ней уроженку Дублина.

Кровь всех этих рас очень живуча, и даже одна капля её, подобна аромату миндального экстракта, долгое время продолжает сохранять свою силу.

Я того мнение, что в крови Анастасии было слишком много такого аромата. Она никогда не была довольна, пока не достигала какой-нибудь крайней степени душевных движений – любви или ненависти.

В привязанности этой женщины всегда можно было сомневаться, также, как всегда можно было ожидать от неё какой-нибудь дикой выходки. Когда она обнимала руками шею супруга, то первым побуждением его было защищаться из опасений внезапного насилия. Когда она врывалась в его комнату с намерением устроить сцену, он нередко встречал ее с улыбкой, думая, что визит жены вызван внезапным, неукротимым порывом нежности. У таких дам, как леди Анастасия, нередко случается, что чрез десять минут после страстных поцелуев в одну щеку, они отвешивают в другую сильную, звонкую пощечину.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное