Август Мейхью.

Блумсберийская красавица



скачать книгу бесплатно

Мы втолкнули Долли в гостиную и поспешно удалились, т.-е. удалился я; мистрисс де-Кад, дантист и молодой Боб только сделали вид, что уходят, а на деле вернулись снова к дверям и стали подслушивать.

Увидав своего будущего властелина, чувствительная Анастасия упала в обморок. Этот неожиданный пассаж так поразил Долли, что он схватил престонские соля и принялся совать ей в нос флакон, отчаянно вскрикивая:

– О, Анастасия! О, Господи! Я не виноват! Мне сказали, что вы согласны! О, великий Боже! О! Я уйду! Сейчас уйду! Где доктор? Очнитесь, я уйду!

Он в самом деле хотел бежать, и это заставило красавицу очнуться. Она с усилием открыла глаза, бросила кругом очаровательно-дикий взгляд и спросила, что с нею и где она. Затем, она узнала Долли, сладостно ему улыбнулась и дала поцеловать руку, а через две секунды собрала достаточно силы, чтобы выразить ему свою любовь несколькими милыми словами.

– Вы всегда будете добры ко мне, Адольфус? – пролепетало прелестное, слабое, беззащитное и невинное существо.

– О, всегда! О, вечно! – отвечал безумный крошка.

Боб бросился прочь от дверей и разразился хохотом в отдаленных покоях.

– Она просит его быть в ней добрым! – говорил молодой циник, хватаясь за бока. – Бедный карапуз! Дай Бог, чтобы у него осталась цела голова на плечах!

Глава III. Заря счастья

Долли ждал бракосочетания с лихорадочным нетерпением и всех торопил. Безмозглый молодой человек! Это было самое золотое время; он тогда вел именно ту жизнь, какая приличествовала такому слабому, добродушному и невинному смертному. Мамаша де-Кад перед ним блогоговела, папаша де-Кад подобострастно угождал ему, Боб перестал занимать у него деньги – словом, он царствовал в Блумсбери-сквере!

У него составилось убеждение, что величественная Анастасия, выходя за него замуж, приносит ему величайшую жертву, и он строил тысячу планов, как бы отличиться и не допустить ее до раскаяния; он думал о ней денно и нощно и шалел от избытка счастья; он каждый день таскал ей всевозможные подарки; подходя к дому, он начинал весь дрожать, как ананасное желе, а если в окне показывался божественный горбоносый серафим, если мелькал хоть локон черных как смоль роскошных волос, перевитых пунцовым бархатом, он спотыкался, глаза ему застилало туманом и он не попадал в двери, не стукнувшись обо что-нибудь лбом или затылком.

– О, как поздно, Долли, негодник, – говорила прелестная и нежная невеста. – Я ждала вас так долго-долго! О, если бы у вас не было этих милых глаз, как бы я вас разбранила! Но эти глаза! Я против них бессильна!

– О, Стэйси! Я опоздал, потому что хотел купить эти алмазные сережки… Я больше никогда не буду! Я прямо буду спешить сюда!

– Ах, какие чудные сережки, Долли! И как они кстати! О, милый, милый друг! О, простите мои слова! Меня так глубоко трогает ваше внимание, Долли, что я готова вас ждать сколько хотите! Не стесняйте себя никогда! – уговаривала добрая девушка. – О, чудные серёжки! Я войду покажу их маменьке!

Мамаше было немного завидно; она сама любила ценные вещи; но она затаила свои чувства и полюбовалась на подарок.

– По крайней мере десять фунтов дал, – сказала эта вульгарная матрона.

Раз Анастасия спросила Долли, не любил ли он прежде.

– Я любил очень мою кормилицу, – ответил Долли.

– Вы знаете, что я подразумеваю, Долли!

Он долго припоминал, наконец ответил:

– Была одна, мисс Мильс…

– Ах! Мисс Мильс!

– Она дала мне свой локон на память, но я не мог ее любить; она была такая ничтожная.

– О, я знаю, что есть еще кто-нибудь! Какая нибудь ужасная женщина, которая вырвет вас из моих объятий и разобьет мое бедное сердце!

– Ах, вы говорите о переплетчице? Клянусь честью, между нами ничего нет!

– Я это предчувствовала! Я это предчувствовала! – взвизгнула мисс Анастасия. – Признавайтесь во всем, сэр! Во всем, если не хотите, чтобы и упала мертвая у ваших ног!

Я бы предоставил ей кататься по ковру сколько душе угодно и был бы безмятежен полагаясь на здоровое телосложение чувствительной и страстной женщины, но Долли пришел в ужас, бросился на колени, вопил, просил прощенья, клялся в любви и невинности; наконец, он подарил ей массивный золотой браслет с огромным изумрудом, и тогда только она поверила его чистоте и верности.

– А вы, Стэйси, никого не любили прежде? – спросил трепещущий Долли, когда мир был уже заключен.

– О, нет, – скромно ответила красавица. – Я не шла замуж, потому что никто не нравился.

Я отказала лорду Маргету, как он ни молил меня…

– Лорду Маргету? Этому великолепному мужчине!

– Между нами не было симпатии, Долли, – просто объяснило неподкупное создание.

Воркованье длилось уже несколько недель и семья крайне нетерпеливо ждала свадьбы. Старые де-Кады ссорились, что так долго продолжаются экстренные расходы, а мисс Анастасия, отличавшаяся живым нравом, не совсем блогодушно выносила упреки мамаши за медленное ведение дела.

– Пожалуйста, не оправдывайтесь, Стаси! – восклицала мистрисс де-Кад. – Я очень хорошо знаю, что он все сделает, что вы пожелаете. Мне уже надоело ворчанье вашего отца! Что вы хотите уморить меня, что ли?

В одно прекрасное утро Долли получил от доктора Ле-Дерта, приятеля старого де-Када, приглашение на вечер. Я до сих пор подозреваю, что старый де-Кад поверил Ле-Дерту свое затруднительное положение и попросил его помощи.

Вечер мы проведи преприятно. Анастасия возбуждала восторг мужчин, но была неприступна для всех, как богиня; Долли сначала принялся ревновать, как Отелло, но нежная улыбка его успокоила и развеселила. Я заметил, что все гости как будто ожидали чего-то и что дамы подходили к Анастасии и пожимали ей руку, как бы желая сказать: "не робейте!"

Когда стали разносить шампанское, доктор Ле-Дерт поднял свой бокал и объявил, что предлагает тост.

– Пожелаем здоровья и счастья нареченным мистеру Адольфусу Икль и мисс Анастасии де-Кад!

Признательный дантист ответил блогодарственным спичем.

– Через несколько дней, – закончил коварный отец: – я расстаюсь с дочерью, я лишаюсь ее! Но зато я приобретаю сына!

Всеобщее сочувствие выразилось потоком поздравлений, и мистрисс де-Кад, не совладав с своими чувствами, удалилась из-за стола и в дамской уборной дала волю слезам.

На следующее утро радужному лакею дано было приказание просить мистера Икля, как только он появится, в комнату мистрисс де-Кад.

Она встретила Долли сладостною улыбкою и объявила ему, что после вчерашних поздравлений свадьбу не следует откладывать.

– Надо принудить Стэйси, – сказала она: – а то бедное дитя никогда не назначит решительного дня. Она со слезами молила меня отложить свадьбу еще хотя бы на год.

– На год! – вскрикнул испуганный Долли.

И они поспешно отправились к мисс Анастасии.

– О, мама! – время еще терпит, ответила красавица, опуская глаза.

– Вы огорчаете мистера Икля, дитя моё, – сказала мамаша.

– О, Долли! – вскрикнуло трепетное созданье, испуганное одной мыслью, что могло огорчить своего избранного.

– Свадьба будет через десять дней! – холодно и повелительно сказала мистрисс де-Кад.

Бедная девица поглядела кругом с изумлением и даже некоторым ужасом.

– Через десять дней! – воскликнула она. – О, мамаша! Я не могу! Дайте мне еще хоть один год, хоть один год!

– Через десять дней! – решительно сказала мистрисс де-Кад.

– О, через шесть месяцев! Через шесть месяцев! – молила трепещущая красавица.

– Через десять дней!

– Хоть месяц! хоть месяц дайте!

– Через десять дней!

Анастасия видела, что мольба бесполезна и опустила голову. Долли, желая ее ободрить, взял её за руку и прошептал:

– О, Стэйси! Я буду с вами – не бойтесь ничего!

– О, Долли! Долли! вскричала красавица, падая в нему на грудь. – Если вы когда-нибудь обманете меня, я погибну!

Мамаша, отирая слезы, побаловала бедное дитя и, взяв Долли за руку, увлекла его из комнаты.

– Мистер де-Кад желает переговорить с вами наедине, – пробормотала она, всхлипывая и пожимая от избытка волнение руку Долли.

Глава IV. Мисс Анастасия пристроена

Блумсберийский дантист был жирный, иронический, бесчувственный деловой человек. Огонь и мечты юности были в нем давно продушены говядиной и портвейном, все стремления и помышления его были обращены на звонкую монету.

Старый разбойник тщательно приготовился в свиданию с своей жертвой. Хотя свидание пришлось не в тот день, когда он переменял белье, он надел чистую рубашку, пригладил старательно волосы и сделал колечки на висках; он спрятал зубные инструменты и сел сам в кресло, обыкновенно занимаемое пациентами.

Он встретил Долли с такою сладкою и чувствительною улыбкою, которая заставила бы опытного человека немедленно обратиться в бегство.

Зять был введен тёщею, которая объявила тестю, что свадьба будет ровно через десять дней. Он выказал горестное удивление и чуть не зарыдал при мысли, что так скоро разлучится с милою дочерью.

– Может быть, все это к лучшему! – пробормотал он. – Я рад, я очень рад… Говоря правду, Адольфус, это убивало бедное дитя, Она никогда не отличалась сильным здоровьем… Правда, моя милая?

Мамаша покачала только головою и глубоко вздохнула. Адольфус был словно поражен громом.

– Постоянное волнение истомляло ее, – продолжал отец, мрачно сдвигая брови. – Она похожа на мать: сегодня на вид крепка и здорова, а нельзя поручаться, что завтра поутру она не будет лежать на столе!

Это неприятное замечание передернуло мистрисс де-Кад, хотя она и пользовалась превосходным здоровьем. Желая переменить предмет разговора, она поспешно сказала:

– Как трудно было уговорить Стаси!

– Я знал это, моя милая, – отвечал дантист. – Оставить дом, отца, мать – ведь это страшно волнует ее! Она необыкновенно чувствительная девушка, Адольфус! Добра, как ангел и любяща, как дитя!

– Ах, помните вы ту бедную женщину? – сказала мистрисс де-Кад. – Помните?

– A! несчастную негритянку, мой милая? Вообразите, Адольфус, вид этой отверженной так подействовал на Стаси, что она чуть не заболела; я должен был остановить ее силою, иначе она отдала бы всё, что у неё есть, этой несчастной женщине.

Это и другие доказательства мягкости нрава мисс Анастасии глубоко трогали Долли. Он повертывался всем корпусом то к папаше, то к мамаше, смотрел на них счастливыми глазами и только произносил: о! о! о!

Когда старый де-Кад нашел, что Долли достаточно растроган и следовательно расположен к великодушным и необдуманным поступкам, он вдруг вспомнил, что Анастасию все оставили на жертву собственным мыслям, и послал мать успокаивать неопытную красавицу.

Робкий Долли почувствовал смущение, оставшись наедине с дантистом.

«Что он хочет мне сказать?» – думал невинный человечек.

– Через десять дней! – проговорил дантист. – Боже мой! Трудно все устроить в такое короткое время!

– Неужели?

– Очень трудно. Надо спешить.

– Конечно, надо спешить! – с одушевлением заметил Долли.

– Мистрисс де-Кад говорила с вами относительно приданого дочери?

– Нет! – произнес он с изумлением, когда Долли в ответ покачал отрицательно головой. – Ах, женщины ничего не смыслят в серьёзных делах!

Долли улыбнулся, потому что де-Кад улыбался, – из учтивости, а не от веселья.

– Я, конечно, не считаю богатства непременным условием счастия, – продолжал дантист.

– О, разумеется! – с жаром воскликнул Долли.

– Это часто только лишняя обуза для любящих сердец.

– Несомненно, – отвечал Долли.

– Я даже в этом уверен! – сказал старый плут. – Впрочем, Адольфус, я вовсе не ханжа. Я не восстаю против пользование земными благами, против блогодетельного влияния богатства на окружающую нас среду. Это наполняет и украшает жизнь! Вы имеете намерение застраховать свою жизнь?

– Если Анастасия этого захочет… – отвечал несколько ошеломленный крошка.

– Это мы после обсудим вместе, – спокойно сказал дантист. – Вы, конечно, знаете, Адольфус, что моя дочь получит свою часть только после моей смерти?

Великодушный простофиля отвечал:

– Нет, я не знал этого, но это мне все равно; у нас будет чем жить.

– Благородно сказано! Благородно, прочувствовано! Я горжусь вами! – вскрикнул дантист с неподдельным энтузиазмом. – Вы вполне заслуживаете счастья, Адольфус. Но говоря о счастье, я вспоминаю, что все мы (глубокий вздох) игрушки рока. Вы намерены укрепить за Анастасией какой нибудь капитал?

– Ей принадлежит все, что у меня есть, – ответил Долли.

– Подобные чувства возвышают вас еще более в моих глазах, Адольфус, но я полагаю, вы сами будете спокойнее, когда укрепите что-нибудь за Анастасией; вы будете уверены, что – сохрани Бог! – если случится какое нибудь несчастье, ваша жена и дети будут обеспечены. И потом войдите в положение отца и матери: я не в состоянии буду сомкнуть глаз, думая о будущем дочери, предоставленном всем случайностям рока!

Сентиментальный маленький простофиля отвечал:

– Я рад сделать все, чтобы успокоить родителей моей Анастасии!

– Бог да блогословит вас, Адольфус! – воскликнул дантист, давая волю своим взволнованным чувствам. – Но теперь надо еще уломать Анастасию: она будет всеми силами этому противиться, я знаю!.. Вы назначите ей 600 фунтов в год, и я, пожалуй, буду одним из доверителей. Ну, идем же к ней!

Милая красавица видимо просияла при появлении своего избранного; она еще не оправилась после недавней сцены и в глазах её выражалась тихая печаль.

– Вы хотели видеть меня, Долли? – сказала она, взяв его руку и лаская своею так нежно, что он не мог ответить ей слова от волнения. Он только собрался с духом говорить, когда она оставила его руку.

Как предсказывал старый де-Кад, так и вышло. Едва только Долли произнес слова: "укрепить капитал", она закачала головою, сдвинула с негодованием брови и закричала:

– Нет! нет! нет! никогда! Довольно об этом! Я отказываю! Я несогласна!

– Но, милая, милая! подумайте о случайностях… мы все подвержены… – бормотал Долли, восхищенный её бескорыстием. – Может случиться несчастье, может придти бедность…

– Я буду делить с вами нищету! – воскликнул блогородный ангел, поднимая глаза вверх.

Он долго пробовал уговаривать, но она все отвечала: никогда!

– Для меня, для моего спокойствие, согласитесь.

– Кончим этот разговор! – сказала она, сурово сдвигая брови.

– Для успокоение ваших родителей, Анастасия! – сказал он, пробуя последнее средство.

Это ее поколебало. Она пролепетала: «милая, милая маменька!» и склонила молча голову. Это равнялось высказанному согласию.

Долли огорчился. Как! она делала для родителей то, чего ни за что не хотела сделать для него! Вместо того, чтобы осыпать ее восторженными поцелуями признательности, он, к изумлению красавицы, вдруг надулся, как мышь, и сказал обиженным голосом:

– Анастасия, я больше не буду настаивать.

– Милая, милая мамаша! – слабо пролепетал встревоженный ангел.

– Я более не скажу об этом ни слова!

– Добрый, любящий папаша! – вздохнул еще более встревоженный ангел.

– Довольно об этом, – сказал он решительно.

– О, как я неблогодарна! – вскрикнул ангел почти в ужасе.

– Ни слова более! – сказал он мрачно.

– Если вы думаете, Долли, что это необходимо… – вскрикнул ангел в отчаянии.

– Я ничего не думаю!

– Милый, великодушный друг, я сдаюсь! Закрепляйте за мной, что хотите, я на все согласна, я вам покоряюсь! – воскликнула самоотверженная душа.

– Это была не моя мысль, а здесь не при чем! – был сокрушающий ответ.

– Наши малютки станут, быть может, упрекать меня… – пролепетала стыдливая дева.

– Они не будут терпеть ни в чем нужды! – гордо отвечал мистер Икль.

– Я сделаю это для вас, Адольфус, воскликнуло преданное существо, закрывая лицо руками при таком признании и холодея от смертельного страха потерять 600 фунтов. – Милый, великодушный друг! я признаюсь, что вам я ни в чем не могу отказать!

Она схватила его руку и поцеловала ее в порыве страстной нежности.

Прежде, чем были готовы пригласительные свадебные билеты, интересная бумага, закрепляющая за любящею невестою 600 фунтов в год, была засвидетельствована где следует.

* * *

Накануне свадьбы Долли совсем меня замучил. То он боялся, что не принесут вовремя подарков, купленных для невесты, то приходил в отчаяние, что свадебные панталоны не поспеют к сроку.

– Господи! какое ужасное положение! – тихонько восклицал он, ходя в волнении по комнатам.

Он не дал мне ни на минуту сомкнуть глаз, опасаясь проспать и опоздать в церковь, и целую ночь только дремал и пронзительно вскрикивал.

* * *

Блумсберийская красавица была бесподобна в подвенечном уборе. Это было какое-то атласное божество: бела как заново выбеленный потолок, чиста, как сама невинность! Казалось, даже легкое прикосновение только что вымытого пальца запятнит ее изящные, волнующиеся одежды!

Жених был до того растерян, что старый де-Кад спросил меня, не пьян ли он.

Шесть подружек невесты дали волю своим чувствам и совершенно попортили себе завязки у шляпок; с мистрисс де-Кад едва не сделался припадок.

Возвращение домой и завтрак были торжественны, старый де-Кад заботился (под внушением гордости, вполне извинительной), чтобы свадьба произвела впечатление во всем приходе. Каждый сапожник на площади и на улицах знали, что дочь дантиста выходит замуж за очень богатого джентльмена. Это было недурно рассчитано на тот случай, чтоб соседи знали, куда нужно будет нести деньги, если у них заболят зубы, или нужно будет вставить новые.

Неудивительно, поэтому, что когда шесть экипажей подъехали к дверям, – каждое окно на площади было раскрыто, и наше возвращение приветствовали в этих окнах головы всякой величины и всякого возраста.

Украшением завтрака была, без сомнение, речь доктора Ле-Дерта. Лучшего проявления ораторских способностей я никогда не слыхал, даже в нашем клубе. Женщины до того растрогались, что желе было разбито на куски от рыданий тех особ, которые его брали. В то время, как он говорил о будущем счастии – господствовала тишина, такая тишина, что когда я украдкой разбил ложечкой яйцо, то звук прогремел как громовой удар! все с ужасом на меня оглянулись; утешения любящим родителям, которые он представлял, вызвали громкие вопли, и потоки слез быстро полились со всех сторон.

Наконец, наступила та страшная минута, когда безумно любящее сердце матери должно было облиться кровью, – и когда должен был пострадать карман обожаемого отца, если отец обладает какой-нибудь долей душевного величия. Забывая о новом чепце, мамаша скрывает свое лицо в шляпке чада и целует милые щечки, теперь принадлежащие другому, – щечки, которыми она так страстно любовалась. Тут же невдалеке стоит и папаша, ожидая когда эти милые щечки освободятся, чтоб и самому запечатлеть сердечный поцелуй на их атласной поверхности. Взгляните, в его руке сверток, и когда любимое дитя поворачивает личико к милому папа, он кладет скрытое сокровище в её ожидающую ручку. «Спрячь в карман», шепчет он и отвертывается в другую сторону.

Когда Анастасия взглянула в таинственный сверток, она была неприятно поражена, увидев, что чек был только в пять фунтов.

Мы смотрели, как новобрачные блогополучно уехали; джентльмены смотрели им вслед, стоя в дверях и помахивая салфетками, – дамы, красиво сгруппировавшись на балконе, неистово посылали руками поцелуи. Мистрисс Икль в дорожном наряде была восхитительна; а мистер Икль произвел на всех впечатление своим шотландским костюмом. Уличный кэб, нагруженный снаружи и изнутри багажом, следовал за новобрачными. Разумеется, на счастье вслед на новобрачными, брошен был старый башмак, который, попав на огромную, как барабан, коробку, имел честь сопровождать счастливую чету до самой станции железной дороги.

Я потом узнал, что по пути чрез город новобрачные не дозволили себе отвести душу в разговорных излияниях. Они были совершенно поглощены созерцанием своего счастья и друг друга. Они сидели рука об руку, не сводя один с другого восторженных взоров, – разве только для того, чтоб мигнуть.

Когда Долли испускал слабое стенание, Анастасия отвечала ему сдержанным вздохом; она знала, что это стенание значит "я тебя обожаю", а он переводил её вздох словами: "о, радость моя!"

Только когда экипаж достиг Чипсайда, шум и суматоха грубой черни заставили влюбленных очнуться от небесных восторгов и напомнили им, что они все-таки смертные. Беспрестанные остановки и постоянная толчея низвели их с вершины блаженства на землю.

Бегая по платформе вокзала, мистер Икль уже не был прежним застенчивым Долли, но гордым, повелительным, крикливым джентльменом, который распоряжался носильщиками, точно будто бы они были у него на жалованье, и вызывающим взором смотрел на каждого встречного. "Куда вы положили ящики моей жены?" кричал он, "смотрите! Эй! осторожнее с картонками моей жены!" гремел он. "Уложен ли багаж моей жены?" гневно спрашивал он.

Он решился дать знать всем и каждому, что он женат, и совершенно преуспел в этом; едва они сели в экипаж, как носильщик, просунув голову в окно, заявил ему, что "желал бы выпить за здоровье новобрачной, ваша милость".

Вслед за тем караульный пришел посмотреть их билеты и пожелал новобрачному счастья на всю жизнь, "а также и прекрасной леди". Еще три носильщика сильно желали осушить кубок в честь прекрасной Анастасии, но это прелестное создание так гневно вскричало: "как вы смеете; мужики! прочь" что бесстыдные парни удалились в смущении.

Не бывало другого путешествие более сантиментального, чем путешествие этих двух существ, спешивших в Дувр. Как только Анастасия делала движение, Адольф с тревогой вскакивал с места; если ему случалось чихать, она уже была подле и поддерживала его. Когда утреннее возбуждение улеглось, Анастасия почувствовала сильное желание сомкнуть глаза.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное