Август Мейхью.

Блумсберийская красавица



скачать книгу бесплатно

Целую неделю Анастасия, как бы обновленная, только и дышала любовью. Вовсе не стараясь регулировать привязанность, она раскрыла все источники своей страстной натуры и затопила маленького супруга такою страстью, в которой он, милый утенок, захлебывался в блаженстве, хотя, вместе с тем, не без тревоги сознавал, что никакой смертный не может служить достаточным водоемом для такого изобильного прилива нежности.

Если бы спросили его мнение, то он посоветовал бы своей супруге взять пример с той заботливой школьной учительницы, которая выдает ученику пирог по кусочку, так что пирога хватает надолго.

Пирог Долли, так изобильно начиненный изюмом, так отлично испеченный, мог бы доставлять удовольствие на целый год, но Анастасия была охотницей до толстых, больших кусков!

Пока продолжалось это состояние, оно было восхитительно. Вся его прежняя любовь восстановилась и изготовился огромный запас новой; сердце же Долли было так полно, что едва не лопалось от радости. Долли была свойственна жадность; пока порыв любви продолжался, он хотел упиться им, сколько можно больше. Если Анастасия оставляла комнату, Долли ждал её, как преданная собачка хорошей испанской породы; услышав голос, он волновался опасением, что она, его красавица, как-нибудь случайно заговорит, а он пропустит мимо ушей эту мелодическую музыку.

Маленький Долли совершенно обезумел от любви, которая волновала и тревожила его. А мистрисс Икль, – я это слышал, – все еще жаловалась, что мистер Икль был к ней холоден. Холоден! Да его дыхание было раскаленный пар и могло бы заменить паровую силу в любом механизме.

A как Анастасия держала себя? Нежно, очень нежно! Коршун, привыкший питаться на полях битв, и тот полюбил бы ее, и в угождение ей, сел бы на растительную диету. И поведение, голос, образ мыслей – всё в ней переменилось; она казалась романическим, вдохновенным существом, которое живёт для других и забывает о себе.

Раз, вечером, Долли сидел подле камина, качаясь в своем кресле и читая газету. Мистрисс Икль, посмотрев на него несколько времени со страстным восторгом, внезапно откинула свое шитье, бросилась в нему и запечатлела поцелуй на его лбу. Потом, несколько успокоившись, она возвратилась снова к рукоделию и, казалось, устыдилась своего порыва. "Не могла удержаться, милый, вы были в эту минуту так хороши!" – вот единственное объяснение, которое она дала. Она опять подошла к нему и, играя его волосами, стала говорить ему свою исповедь и выражать раскаяние.

– Любите вы меня, Долли? – спрашивала она шепотом. – Прощаете вы меня, милый? Как вы добры, что не возненавидели свою упрямую, капризную Анастасию! Вы теперь ведь не сердитесь на свою свою жену, нет? A я была такая жестокая, самолюбивая, безумная! О, я уверена, что вы меня терпеть не можете! Вы должны питать ко мне отвращение и желать, чтоб я умерла!

– О, моя милочка, – прошептал Долли, заводя кверху свои добрые, замирающие глазки.

– Не говорите этого, милый! Браните меня! Называйте меня гадкой, злою; я заслуживаю это! Я была такая жестокая, такая грубая! Браните меня, милый! Скажите, что я чудовище, что я змея! Пожалуйста, скажите, что я испортила всю вашу будущность!

– Дорогое моё создание! – проговорил он; потом улыбнулся и взял ее за руку.

– Но теперь я сделалась доброй, мой милый, великодушный Долли! – такою доброю, что едва ли вы узнаете Анастасию, – прибавила она, говоря как невинное любимое дитя с своей нянькой. – Я никогда больше не буду капризной, никогда! Теперь вас будут баловать и нежить.

О, добрый, великодушный Долли! И вот что еще, мой Долли: если когда нибудь вы опять увидать меня злою, то только напомните мне, что я обещала вас не раздражать, и я сейчас же сделаюсь опять сияющей как золото. Сделаете вы это, Долли?

(Спустя около месяца после такого сладостного разговора, ему представился случай испытать на деле, каково её обещание, но она закатила ему такой удар по уху, что оно горело у него в течение нескольких часов).

Целый день прошел в таком воркованьи и милованьи. Долли жил в каком-то полусне, пробуждаться из которого и не желал; он не думал ни о чем и ни о ком, кроме своей милой Анастасии.

Она каждую минуту доказывала ему свою любовь какими нибудь очаровательными доказательствами. После прогулки она никогда не возвращалась без какого нибудь подарка для своего "хорошенького мальчика". То она приносила ему новый галстук, который он должен был тотчас надеть, а она ему будет помогать. Когда её пальцы касались его горла, восхищенный Долли корчился от восторга, точно она легонько его щекотала. Когда её лицо было так близко к нему, что он не мог её не поцеловать, она восхитительным голоском бранила его, называла дерзким, злым негодником, и грозила уколоть его булавкой, если он опять повторит свою дерзость.

Иногда она приносила ему оранжерейные плоды и кормила Долли из собственных рук, заставляя его насильно съесть еще грушу и персик, хотя он уже задыхался от угощение, и утирала батистовым платочком сок, струящийся по его подбородку.

Если Долли удостаивал пойти месте с ней гулять, радости её не было меры. Она вся светилась гордостью.

– Сделаете ли вы мне одно одолжение? – спрашивала она, помогая ему одеваться.

– О, разумеется! – вскрикивал Долли: – все на свете!

– Так наденьте эти прелестные, лиловые панталоны! – просила она, как милости; и он, ожидавший просьбы о какой-нибудь брошке или, по крайней-мере, о браслете, улыбался и издавал какое-то блаженное горловое чириканье.

Когда они гуляли вместе, она с торжеством смотрела кругом себя. Она не могла брать его под руку, так как этому препятствовали его малый рост и её кринолин; но плывя, подобно королеве, она смотрела на своего маленького мужа с таким счастьем, что глаза её испускали лучи, как солнце.

– Скажите мне, когда устанете, Долли, милый, – говорила она через каждые три шага. – Не утруждаете себя, дорогой мой, – повторяла она, когда они не сделали еще и десяти футов.

Он же, крошечный, гордый Бантам, с поднятой головой, с одушевленными глазами, постукивал по камням своей палкой и чувствовал, что может обойти целый земной шар в какие-нибудь сорок минут, если только Анастасия будет ему сопутствовать.

Они встречают Пиншеда и Минникина; надменный Долли кричит им: "Как вы поживаете?" Он произносит эти слова гордо и грозно, точно сержант на ученье.

Анастасия видит это и не может удержаться, чтоб не пожать с любовью его руку. Она нежно говорит при этом:

– Я горжусь, что милый супруг мой со мною!

Что он чувствует при этом? Нет слов выразить его чувства.

Вечером, после этих восхитительных прогулок, она утверждает, что он ходит через силу и должен быть совершенно утомлен. Поэтому, Долли заставляют лечь на диван и укутывают шалями, и затем убаюкивают игрою на фортепьяно. Но это было еще не все: в десять часов она тихонько уходит из комнаты, потом возвращается, неся стакан глинтвейна с распущенным в нем яйцом, и умоляет Долли проглотить это питье и съесть маленький кусочек поджаренного хлеба.

О, это было прелестно, когда она называла его – «жадным созданием» за то, что он не дал ей отведать, и еще восхитительнее, быть может, была та минута, когда она чмокала губками и уверяла, – что как сладко пить из его стакана!

Кто не захотел бы быть женатым, если бы можно было быть уверенным в подобных ласках и милованьи, – если бы каждый день только и видеть борьбу великодуший, продолжающуюся всё время пробуждения до нового сна, – борьбу за то, кто скажет самое приятное слово или сделает самое милое дело? A отчего это не так? Почему вежливость и нежность не могли бы обратиться в привычку, как входят в привычку брань и неудовольствие друг на друга? Отчего бы близости сношений не породить взаимной любви также, как она порождает взаимное презрение и вражду?

– Отчего вы не пригласите своих друзей пообедать в гостиницу "Звезды и Подвязки", милый? – сказала раз Анастасия. – Все думают, что я держу вас дома взаперти и на привязи. Я бы желала, чтоб вы их пригласили, милый! Воображаю, как они смеются над вами. Они, наверно, полагают, что вы под башмаком у жены! Я подожду вас, милый, как бы ни было поздно; обещаю не ворчать, хотя бы вы вернулись в три часа утра.

– Почему бы их не пригласить сюда, милая? – спросил Долли.

– О, Долли, голубчик, – возразило скромное создание с недовольным видом: – что мне тут делать с толпой молодежи? Они будут пить, накурят по всему дому! Вы, – капризный безумец! напрасно и говорить об этом.

Долли пригласил с полдюжины молодых людей, и отлично угостил их; составился порядочный счет, по два фунта на человека. "Деньги большие" думал Долли: "лучше бы на них купить Анастасии черное бархатное платье, без которого ей было невозможно обойтись более ни одного дня, как она объявляла уже в течение нескольких месяцев".

Был второй час ночи, когда милая Стэйси услыхала робкий стук в дверь; на её суровый вопрос – кто там, послышался покорный ответ:

– ЭТО я, я Долли, моя милая.

На лице его были написаны покорность и страх, но она нисколько не сердилась; она была в отличном расположении духа, – была добра, как ангел; он попытался пробормотать несколько извинений, но она остановила его поцелуем, повела в комнату, где пылал яркий огонь и, усадив его на диван, схватила его на руки, и с видом маленькой девочки, которая просит рассказать ей волшебную сказку, – выразила желание слышать все подробности вечера, – слышать, что у них было, и что они делали, и кто именно был.

– A! так обед был превосходен! A потом? Играли на бильярде, и Долли выиграл! Какой ловкий этот Долли! Он должен чаще играть, чтоб выигрывать каждый вечер. A теперь её маленький царек должен лечь в постель и спать как можно крепче, – потому что он должен был утомиться донельзя. A она? О, нет, милый! она ни мало не устала: ей приятно было поздно сидеть, это было даже для неё развлечением, преприятным развлечением.

Долли, под влиянием таких нежных просьб, согласился развлекаться по вечерам. Он любил бильярд, потому что обыкновенно с успехом играл в эту игру. Это было почти единственное дело, которое он мог исполнять хорошо, если не считать любовь к друзьям и охоту помогать им в беде.

Он обыкновенно делил свой выигрыш с Анастасией, на долю которой редко приходилось менее десяти шиллингов. Как ни мала покажется эта сумма, если припомнить, что выделенная Анастасии доля состояния приносила ей шестьсот фунтов в год, но все-таки нежная красавица принимала эти маленькие подарки с очевидным удовольствием. Я думаю, что и большинство наших леди сделало бы то же самое.

Надоело ей только то, что она должна была зарабатывать эти деньги, сидя одна каждый вечер до двенадцатого часу; она более и более тяготилась уединением. Хотя она несколько раз говорила самой себе, что это было глупо, что время проходило очень скоро пока он болтал с другими и развлекался игрой, но сидеть одной по целым часам, прислушиваясь к монотонному стуку маятника – это было довольно скучное препровождение времени. Читать тоже было нельзя: она говорила, что чтение причиняет ей головную боль.

После четвертой ночи Анастасия уже начала ворчать, на пятую одолжила Долли маленьким образчиком своего остроумия, на шестую – дала обещание, что положит конец этой ночной каторге и образумит глупого барана.

Уже в девять часов была послана кухарка, позвать домой мистера Икля. Женщина, исполняя приказание своей госпожи, явилась к изумленному Долли в ту самую минуту, когда он, засучив рукава рубашки, и наклонившись на билльярд, в любимой позе мадам Тальйони, прицеливался метким ударом скатить шары в лузу.

Внимание всех веселых собеседников обратилось на незваную гостью, которая, закрываясь концами шали, сообщила своему господину, чтоб он шел домой, что мистрисс хочет его видеть сию же минуту.

– Не больна ли ваша госпожа? – спросил испуганный Долли.

– Нет, сэр, – возразила посланная: – она только взбешена.

Собеседники расхохотались, и Долли употребил все усилия, чтобы принять участие в общем смехе; но ему удалось только раскрыть рот и прибавить свою долю к общему шуму, – настоящего смеха не вышло.

Разумеется, произошла сцена, Мастер Икль жаловался, что его выставили перед друзьями в глупом виде, а мистрисс Икль, вместо всякого раскаяния, свирепо возражала, что она рада стараться и вперед услужить ему тем же. Так кончился очаровательный период любви. Долли старался возвратить его. Он даже попытался, посредством подкупа, привести ее в хорошее настроение духа. Он взял ложу в опере, купил красавице перчатки и букет, и они отправились оба, чрезвычайно нарядные, как новые куколки. Но она, должно быть, уже решилась испортить ему вечер, и так безжалостно-грубо обращалась с беднягой, что он в этой ложе второго яруса под № 75-м сидел с таким же удовольствием, с каким мог бы лежать в гробу.

Ему ни мало не помогли попытки завести с ней разговор в нежном тоне и старания отвлечь её внимание своими замечаниями (которые, впрочем, никогда не были блестящими) относительно певцов. Она решилась быть неприятною, и была такою больше, чем когда-нибудь.

– Во всяком случае, моя милая, – начинал Долли: – вы должны признаться, что мадемуазель Лунц…

Но его критические замечания были прерваны свирепым окриком красавицы:

– Мистер Икль, я приехала сюда слушать музыку, а не вашу бесполезную болтовню.

Очевидно, что деньги, употребленные им на подкуп, были истрачены напрасно.

О, милый друг моей юности, ты, чьи задранные, младенческие ножки я часто видал совершающими разные невинные эволюции перед камином в детской; ты, чей вышитый чепчик порой снимала твоя нежная мать, заставляя меня любоваться желтыми, шелковистыми волосами, вившимися на мягкой, крошечной головке; я проливаю слезы, когда вспомню о бесплодных попытках, которые ты делал, чтоб возвратить привязанность этой жестокой красавицы!

Я отираю слезу, и беру свежую каплю чернил.

Она казалась такой довольной, когда ее видали вместе её "дорогим мужем" на прогулке, что он побежал за нею следом, как только она ступила за порог. Но теперь было не то!

– Мистер Икль, вы меня очень обяжете, если перестанете ходить на мной следом! Все подумают, что я вышла замуж за французского пуделя!

Он ускорял шаги.

– Сделайте милость, мистер Икль, не бегите так, как будто стараетесь выиграть беговой приз. У меня вовсе нет желание обращать на себя общее внимание.

Он шел тише.

– Мистер Икль, вы нарочно поднимаете пыль? Господи! какое наказанье! Если вы не будете держать свою палку по-людски, мистер Икль, то я ее возьму у вас, и отдам первому нищему, который встретится. Еще один дюйм, и вы бы мне выкололи глаза.

Раз он наступил ей на платье и затрепетал.

Она взглянула на него так, как будто бы он был чем-то чрезвычайно гадким, но сказала только одно слово: "свинья!"

Когда они вместе обедали, красавица портила самое лучшее блюдо своими ядовитыми замечаниями. Если он поднимал вилку ко рту, она просила его не брать за раз таких огромных кусков, если только он не хочет, чтоб она заболела; если он пережевывал пищу, она приказывала ему не производить губами такого отвратительного шума, который напоминает какую-нибудь колбасную машину, а не человека, называющего себя джентльменом.

Даже во время сна он не был свободен от её преследования. Не раз она прекращала его сладкую дремоту словами, что, если он не перестанет так ужасно храпеть, то пусть сойдет вниз и спит на диване; если он и не храпел, то уже, наверное, скрежетал зубами, или стонал, или говорил во сне, или вообще делал что-нибудь означающее, что он хорошо поужинал маринованной лососиной, недожаренной свининой, морскими раками, холодным паштетом или крепким сыром.

В одну ночь, она объявила, что он ее нарочно толкнул, и так сильно, что едва не переломал ей кости, чуть-чуть не сбросил ее с кровати!

– Если ни не можете вести себя, мистер Икль, сдержаннее, как прилично христианину, а предпочитаете манеры лошади с норовом, то можете спать в конюшне; но больше вы меня не толкнете, сэр, хотя бы даже мне пришлось связать вам ноги, сэр! Так и прошу меня понять!

Прекрасное обращение милой жены, ростом в шесть футов, к бедному, маленькому мужу, который имел неосторожность распрямить свои бедненькие, маленькие члены!

Такая жестокость была невыносима Долли. Его измучила беспрерывная борьба, в которой он всегда оставался побежденным. Верным признаком того, что мира между супругами не предвиделось, было возвращение Боба, который в течение периода любви находился в отпуску.

Точных подробностей об образе действий мистрисс Икль и её братца, для лучшего порабощения коварного Долли, я никогда не мог узнать. Слышал только, что они взяли привычку давать ему известную порцию на обед, и заставляли его обедать в своей комнате; но бедная жертва, поглощенная мрачными мыслями, имела мало аппетита, и потому мало обращала внимание на это оскорбление!

Они также отмеривали ему кусок свечи на вечер; но так-как он, обыкновенно, сидел в темноте, раздумывая о своем несчастии, то и эта обида не подействовала на него. Он только презрительно улыбался и пренебрегал этими мелкими преследованиями.

Но должно полагать, что сестрица и братец возводили себе что-нибудь очень гадкое (до того гадкое, что, из жалости, он держал это в секрете), потому что бедный малый почти потерял рассудок и впал в совершенное отчаяние.

Один из слуг сообщил мистрисс Икль, что мистер Икль тогда-то чистил и осматривал маленький пистолет. Мистрисс Икль до смерти перепугалась; она вспомнила, Долли им говорил, что на всякий случай, держит в ящике своего стола пару пистолетов.

Первым делом Анастасии было пригласить братца Боба на совещание. С беспримерным великодушием предложила она этому отважному юноше блестящее поручение, – броситься на мистера Икля и обезоружить его; она даже особенно настаивала на этом опасном поручении; но он, по таинственным причинам, отклонил от себя предложенную ему честь. Долго совещались. Не лучше ли будет призвать медика, и объявить что мистер Икль не в полном уме? Или лучше запереть Долли в его собственной комнате, не давать ему ни есть, ни пить до тех пор, пока он не согласится выдать оружие и амуницию? Но по той или другой причине, ни одна из этих решительных мер не была принята. Мистер Икль не только не сделался пленником, но ему стоило только открыть дверь и дать услышать в коридоре свой голос, как враги летели стремглав в ближайшее убежище, какое им только попадалось: так, мистера Боба нашли раз в шкафу для грязного белья; лицо его было обезображено страхом и от сильных ощущений пот лился с него ручьем.

Быть может, мистер Икль рассчитывал на такой результат, а может и то, что самый факт чистки пистолетов имел для него значения не более, чем оттачивание бритвы. Икль всегда уверял меня, что в то утро ему нечего было делать, и вспомнив, что давно уже не смотрел своих пистолетов, он принес их в спальню, чтобы почистить для развлечений от тоски.

Но люди, заподозренные в том, что держат около себя заряженное огнестрельное оружие, столь же опасны, как и те, у кого револьверы привешены в поясу. С той минуты мистрисс Икль не могла спать по ночам. Она каждую минуту ожидала, что холодный конец пистолетного дула прикоснется к её виску. Сначала она хотела не запирать своей двери, чтобы, в случае необходимости, можно было кликнуть Боба, но затем ей пришло на ум, что если бы убийца и появился, то сначала он непременно должен сломать замок.

Что же касается до Боба, то он не ложился в постель, пока не приставлял к своей двери комода, в виде защиты; кроме того, он каждую ночь клал себе под подушку нож.

Наконец, тревога сделалась до того невыносимой, что мистрисс Икль решилась обеспечить себе постороннюю помощь: она пригласила надежного человека, родом из Йоркшира; человек этот, одаренный большой физической силой, служил прежде в приюте для лунатиков, а довершил свое воспитание в исправительном доме. По уполномочию мистрисс Икль и по распоряжению Боба, он должен был всегда иметь на глазах бешеного Долли, и при первом удобном случае завладеть его особой, а следовательно и пистолетами. Его предупредили, что джентльмен тронулся рассудком и проч., и хотя не опасен, но требует присмотра. Когда Долли в первый раз увидел этого человека, шедшего с лестницы по его следам, он, вполне естественно, принял его за вора и спросил:

– Кто вы? Зачем пришли?

– Не беспокойтесь, я вас не обижу, только будьте смирны, – возразил незнакомец ласковым тоном, подходя все ближе и ближе. – Все делается для вашего блага.

– Если вы сейчас же не оставите этот дом, то я пошлю за полисменом, – пригрозил ему Долли, сжимая кулаки и приготовляясь к борьбе.

Йоркширец, имевший смутные понятия о необходимости ласкового обхождения с лунатиками, обратился к Даии с таким увещанием, с каким обращаются к собаке, которая кусается.

– Тише, тише! не волнуйтесь, мой добрый джентльмен! Я здесь, вы знаете! Будьте спокойны! Скоро вы поправитесь, а когда поправитесь, тогда опять все вам будет позволено.

– Что это значит, грубиян? – заревел Долли, в свою очередь приближаясь к незнакомцу и хватая его за шиворот.

Бедное крошечное существо! это было самое нелепое действие, каким он только мог отличиться. В одно мгновение руки толстого йоркширца сжали его ручонки крепко, как ручные цепи, и Долли очутился беспомощным. Впрочем, не совсем беспомощным: будучи уверен, что в лице этого человека в дом явился грабить, он стал звать на помощь с энергией свиньи, обреченной на превращение в свинину. Эти раздирающие крики достигли до ушей мистрисс Икль, которая, при первом их звуке, угадала, что случилось. Она взбежала на лестницу с криком: "сейчас иду", и в то же время отворилась дверь спальня Боба и послышался его радостный голос:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное