Осколки гаснущего мира

Атрэй Блэквуд

Осколки гаснущего мира

Глава 1

Три года минуло с тех пор, как Лира ушла в землю.

Торвин хоронил её на холме за деревней, где пересохшее русло ручья петляло между корявых ольх. Это было единственное место в округе, где мёртвая почва ещё казалась податливой — будто природа устала от собственной каменной суровости и согласилась принять последнее бремя. Он рыл могилу молча. Не взывал ни к глухому лесу, ни к пустому небу, ни к древним силам, что прежде чутко ловили каждый шёпот в этом краю. Теперь они молчали. Торвин и не ждал ответа — он давно разучился ждать.

Лира угасла тихо, как угасало всё в этом мире, словно кто-то бережно задул догоревшую свечу. Болезнь подкралась исподволь, по капле разливая в жилах медленный яд. К тому моменту, когда Торвин распознал беду, спасать было уже некого. Он возил её к травнице в соседнее селение — последней, кто ещё помнил тайные свойства кореньев. Старуха лишь покачала головой. В её тусклых глазах староста прочёл то, что слишком хорошо выучил за годы жизни у края чащи — глухое смирение перед тем, что некоторые двери заперты с обеих сторон.

Он вернулся в пустой дом. Четыре ночи Торвин просидел у постели жены, сжимая её слабеющую ладонь, пока та не остыла.

Дети не проронили слёз. По крайней мере при отце.

Арден, рождённый в тепле родного очага, застыл над изголовьем матери с каменным лицом. О его боли говорили лишь побелевшие костяшки сжатых кулаков. Роуэн, которого Торвин когда-то младенцем вынес из глухой чащи, забился в угол и неотрывно смотрел в бревенчатую стену. Он ещё не умел прятать чувства, но в ту ночь выучил свой первый жестокий урок.

После похорон Торвин не позволил себе сломаться. Он вернулся в опустевший дом, разжёг очаг и принялся готовить ужин для двух мальчишек, которым ещё предстояло вырасти вопреки всему.

Росли они быстро. К тринадцати годам мальчики вытянулись, раздались в плечах и обзавелись голосами, которые уже не ломались, а гудели низким, пока ещё неуверенным басом. Отцовская порода угадывалась в обоих: тот же крутой подбородок, тот же упрямый лоб, те же длинные жилистые руки. И всё же они не были похожи как две капли воды. Арден унаследовал тёмно-русые волосы с медным отливом и глаза цвета зимнего неба — холодные, ясные, пронзительно-голубые. Роуэн же носил платиновые пряди, отливавшие серебром даже в густых сумерках, а глаза его горели неестественной зеленью, точно свежая листва в тот редкий месяц, когда лес ещё не успевал иссохнуть.

Деревня принимала братьев по-разному. Ардена любили. С малых лет он интуитивно знал, когда нужно подать руку, когда промолчать, а когда, без лишних слов, взять на себя чужую ношу. Он латал соседям крыши, таскал воду немощным старухам, косил сено тем, кто уже не мог поднять косу. Его уважали за дело. Рождённый в тепле родного дома, плоть от плоти здешних мест, он был своим безоговорочно, без косых взглядов и глухих сомнений.

Роуэна сторонились. На него поглядывали с опаской, украдкой, словно на приблудного пса, который ещё не оскалил зубы, но от которого в любую минуту ждали беды. Вслух об этом не говорили — в угасающем мире отвыкли тратить слова попусту, но братья всё чувствовали. Они знали, что виной тому история, которую Торвин из года в год пересказывал у очага долгими зимними вечерами. Предание о том, как отец ушёл вглубь запретной чащи и нашёл младенца. Посреди мха, корней и первозданной тьмы — там, откуда ни один человек не возвращался живым.

И этим ребёнком был Роуэн.

Пусть Торвин и воспитывал мальчиков одинаково, любил обоих той самой безусловной любовью, которая ничего не требует взамен и отдаёт себя без остатка, деревня упрямо видела разницу. Арден был вылеплен из плоти и крови здешних мест. Роуэн же принадлежал лесу. Что-то в его повадках, неуёмной, бесстрашной, почти пугающей живости, заставляло людей отводить взгляд. Возможно, они боялись вовсе не его. Скорее, их ужасало само напоминание: древняя чаща по-прежнему рядом, она всё так же голодна, а призрачный договор, некогда заключённый Торвином, может потерять силу в любую минуту.

В конце лета Торвин собрался в соседнее селение.

Дело было нехитрое — сторговать излишки припасов: мёд, сушёное мясо да несколько отрезов выделанной кожи, накопившихся за сезон. Путь предстоял неблизкий — два дня пути туда, столько же обратно, если дорогу не размоет дождями и не разольются ручьи. Торвин укладывал котомку неторопливо, с привычной, обстоятельной аккуратностью. Каждый свёрток ложился строго на своё место, каждый узел проверялся дважды.

— За главного остаётся Арден, — бросил он, не оборачиваясь. Отец знал, что сын стоит в дверях и внимательно наблюдает.

— Я знаю, — коротко отозвался Арден.

Торвин повернулся и окинул сыновей долгим взглядом. Арден стоял ровно, скрестив руки на груди, — воплощение надёжности. Роуэн же сидел на лавке, болтал ногами и крутил в пальцах какую-то щепку или жёлудь: руки мальчика всегда требовали дела.

— Роуэн, — позвал Торвин.

— А? — Тот вскинул голову, будто только что очнулся.

— Не впутывай брата в неприятности.

— Да я никогда...

— Роуэн.

Мальчик осёкся и опустил глаза. Затем нехотя кивнул.

Торвин закинул тяжёлую котомку на плечо, переступил порог и зашагал по тропе прочь от деревни. Мимо холма с могилой Лиры, мимо мёртвого русла ручья, дальше по тракту, который ещё помнил те времена, когда был настоящей дорогой. Отец не оглядывался. Он знал: обернись раз, и сорвутся с языка ненужные слова. Что-нибудь вроде «я вернусь» или «берегите дом». Старик не любил бросать слова на ветер. Он просто шёл вперёд.

Через несколько дней пошёл дождь.

Не тот ровный, скучный дождь, который льёт весь день, убаюкивая и наводя тоску, — а настоящий ливень. Он ударил внезапно с грохотом и треском, с ветром, что рвал листья и гнал по двору потоки грязной воды. Небо, и без того серое, налилось свинцом.

Арден и Роуэн сидели в доме и смотрели, как по окнам хлещет вода.

— Нужно загнать скот, — сказал Арден, глядя на улицу. — Козы опять ушли за загон.

— В такой ливень? — скривился Роуэн.

— Козам всё равно.

Арден натянул старый Торвинов плащ, и вышел наружу. Дверь хлопнула, и Роуэн остался один.

Дом притих. Только капли барабанили по крыше, да ветер свистел в щелях, да где-то на чердаке сквозняк шуршал сухими листьями, заброшенными туда прошлой осенью. Роуэн сидел на лавке, болтал ногами и думал, чем бы заняться. Работа по хозяйству была давно переделана: дрова сложены, вода натаскана, печь протоплена. Делать было особо нечего, а оставаться без дела мальчик не умел.

Мешки с мукой. Роуэн вспомнил, что они стояли в подполе, у самой стены, и там, должно быть, уже сыро. Если припасы отсыреют, Торвин будет недоволен, а недовольный отец — это тишина, которая хуже крика.

Мальчик встал, откинул люк и спустился по скрипучей лестнице.

Подпол был тёмный, тесный, пах сырой землёй и застарелым зерном. Он нащупал на полке огниво, высек искру и зажёг лучину. Тусклый желтоватый свет качнулся по стенам, выхватывая из темноты ряды глиняных горшков, связки сушёных трав, паутину в углах и три тяжёлых, пыльных холщовых мешка с мукой.

Роуэн потянулся к ближайшему, чтобы переложить подальше от кладки, к которой уже подбиралась влага, и тут его взгляд зацепился за что-то в углу.

Старый, окованный железом, тёмный от времени и сырости сундук. Крышка была обита полосами ржавого металла, углы стёрты, а само дерево побелело, словно кость, пролежавшая в земле дольше положенного. Роуэн не помнил этого сундука. Не говорил о нём и Торвин. Мало ли что хранится в подполье у человека, который однажды сходил в лес и вернулся не с пустыми руками.

Мальчик поставил лучину, присел перед находкой и потянул крышку. Она поддалась — замка не было, только ржавая задвижка, которая тут же рассыпалась в труху.

Внутри, среди старого тряпья, истлевших обрезков кожи и каких-то бумаг, лежало что-то, завёрнутое в кусок старой ткани. Материя была грубая, домотканая, выцветшая до неопределённого серого цвета. Пахла она странно: чем-то, чему Роуэн не мог подобрать названия. Он развернул свёрток.