Мурчащие истории

Атом Динамис

Мурчащие истории

Глава 1

Одуванчик и обещание

В то утро солнце разлилось по двору густым абрикосовым вареньем. Мяурус проснулся первым, потянулся всеми четырьмя лапами и немедленно обнаружил цель: на границе газона, там, где трава лохматилась, как нерасчёсанная шерсть, сиял золотой одуванчик. Не просто жёлтый цветок, а плотный, пушистый шар — лунный ёжик на тонкой ножке.

Мяурус припал к земле. Хвост нервно задрожал. Всё внутри него завопило: «Добыча! Поймать! Потрепать!» Он уже представил, как прыгнет, собьёт этот пушистый шар и покажет всем, что он — будущий великий охотник.

— Мяурус, ты что задумал? — раздался с крылечка мягкий голос.

Мяурина спускалась по ступенькам, аккуратно ставя лапки так, чтобы не наступить на трещинки. Она была чуть старше, и в её глазах, цвета крыжовника, всегда горел какой-то очень внимательный, изучающий огонёк.

— Охочусь, — прошептал Мяурус, не отводя взгляда от одуванчика. — Сейчас я его поймаю. Он пушистый. Он будет моим трофеем.

Мяурина подошла ближе и села, обернув лапы хвостиком, как пуховым платком.— А ты знаешь, кто это?— Пушистик, — уверенно ответил Мяурус. — Вкусный, наверное. Или просто так ловить интересно.

Мяурина улыбнулась одними усами.— Это одуванчик. Ему уже много дней. Сначала он был жёлтым, как солнце. Маленькое солнце на земле. А теперь он стал воздушным шаром. Видишь, у него есть маленькие парашютики? Каждая пушинка — это билетик в полёт.

Мяурус скосил глаза. Действительно, шар состоял из сотен крошечных зонтиков, скреплённых в центре. Он напоминал облачко, которое по ошибке привязали к стеблю.— Зачем ему лететь? — спросил Мяурус, чей охотничий азарт начал потихоньку уступать место любопытству.— Чтобы стать новым цветком где-нибудь далеко. Ветер подхватит пушинку, понесёт над заборами, над крышами, и там, где она опустится, вырастет новый жёлтый огонёк.— Значит, если я его поймаю, он не улетит? — Мяурус нахмурился. Получалось, что его добыча — это чей-то далёкий дом. Ломать чужой дом было как-то... не по-кошачьи.

Мяурина заметила его сомнения.— Хочешь, проверим ветер? Подними лапку, только медленно-медленно, не трогая.

Мяурус послушно поднял пушистую лапу прямо над шаром. От неё падала лёгкая тень. И вдруг — он почувствовал подушечками лапы совсем слабое, тёплое дыхание. Это одуванчик, окружённый крошечным нимбом тепла, излучал его в ответ на прохладу ладони.

— Чувствуешь? — прошептала Мяурина. — Это его жизнь. Она греет.

Мяурус осторожно опустил лапу на землю. Одуванчик даже не качнулся.— Я не буду его ловить, — серьёзно сказал он. — Но если я не буду трогать, он всё равно улетит? Сам?

— Да. Когда придёт большой ветер. А может, завтра. А может, прямо сейчас, — Мяурина подняла мордочку к небу. На горизонте собирались облака, похожие на свёрнутое молоко. — Видишь, погода меняется. Если налетит порыв, все парашютики сорвутся разом. И никто не увидит, как это красиво.

Мяурус вдруг осознал страшную вещь.— Значит, если мы уйдём, мы пропустим самое интересное? Мы не узнаем, долетели они или нет?

— Именно, — кивнула Мяурина. — Это как с историями: если не дочитать до конца, никогда не узнаешь, чем всё закончилось. Но есть один секрет. Мы можем с ним попрощаться и загадать желание. Тогда ветер передаст наш привет его будущим детям.

— Я не умею загадывать желания, — буркнул Мяурус. — Я умею выслеживать, подкрадываться и молниеносно хватать.

— А ты попробуй, — Мяурина прикрыла глаза. — Вдруг получится.

Мяурус посмотрел на одуванчик, который теперь казался ему не добычей, а крошечной планетой, полной будущих солнечных цветов. Он зажмурился изо всех сил, так что усы встали дыбом, и тихо, чтобы никто не слышал, кроме одуванчика, прошептал:— Пусть все пушинки долетят. И пусть там, где они упадут, будет много-много бабочек, чтобы играть.

Мяурина тихонько мурлыкнула. Она не разобрала слов, но почувствовала тепло, исходящее от друга.— А теперь давай подуем вместе. Не сильно, как будто целуешь воздух.

Два котёнка встали на задние лапки, опираясь друг на друга. Мяурус, забыв об охоте, дунул осторожно, боясь спугнуть. Мяурина поддержала его лёгким дыханием. Пушинки отделились от стебелька не все сразу — сперва одна-две, потом целой стайкой, закружились в собственном танце, поднялись выше кошачьих ушей, выше веток куста сирени, туда, где уже гулял настоящий взрослый ветер.

Котята долго смотрели вслед, задрав мордочки к небу. Охотник и сказочница. Один понял, что иногда отпустить добычу гораздо важнее, чем поймать. Вторая — что самый серьёзный котёнок на свете умеет загадывать желания не хуже неё.

— Они долетели, — сказал наконец Мяурус. — Я уверен. Я чувствую.— Я тоже, — улыбнулась Мяурина. — Это потому, что мы отпустили их вместе. У друзей желания всегда долетают.

На опустевший стебелёк села бабочка-лимонница. Мяурус на неё даже не посмотрел как на добычу. Просто как на привет издалека.

Глава 2

Луна в миске

Вечер пришёл во двор тихо, на мягких лапах, и раскрасил небо в цвет черничного йогурта. На крыльце стояла одна на двоих миска — большая, с синим ободком. Хозяйка налила в неё молоко, белое и плотное, как сметанное облако. И в этом молоке, прямо посередине, дрожала круглая, серебряная луна.

Первым миску заметил Мяурус. Он как раз шёл с важного дела — тренировал прыжок на воображаемую мышь — и замер, будто наткнулся на невидимую стену. В носу защекотал сладкий, тёплый запах. Желудок немедленно напомнил, что ужина ещё не было. Мяурус сделал шаг к миске, и тут же из-под куста сирени выскользнула Мяурина.

Она двигалась плавно, как ручеёк, но глаза её смотрели туда же — на белую гладь с лунным кругляшом.

— Я первый увидел, — сказал Мяурус, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я шёл, я заметил, я... ну, я охотился на запах.

— А я почувствовала его ещё от калитки, — мягко ответила Мяурина. — Но я не бежала. Я знала, что миска ждёт обоих.

Мяурус нахмурился. Внутри него боролись два котёнка. Один — тот, что любил быть первым, самым быстрым, самым ловким. Второй — тот, что помнил одуванчик и о том, как хорошо отпускать что-то вместе. Но молоко пахло слишком вкусно.

— Давай так, — предложил он, садясь у миски и пытаясь выглядеть справедливым. — Я начну. Я быстрее лакаю. Потом, когда напьюсь, останется тебе.

Мяурина села напротив. Хвост её аккуратно обвил лапки.— А сколько — «напьюсь»? Половина? Или пока живот не станет круглым, как у тыквы?

Мяурус задумался. Он представил свой живот тыквой. Это было заманчиво, но где-то глубоко, под шёрсткой, шевельнулось неприятное чувство. Будто он собирался сделать что-то, от чего молоко станет кислым на вкус. Даже если оно сладкое.

— Я не знаю, сколько, — честно признался он. — Я никогда не думал о молоке в цифрах. Оно просто есть, и его надо пить.

— Смотри, — Мяурина наклонила голову к миске. — Видишь луну? Она лежит ровно посередине. Ни справа, ни слева. Ни тебе, ни мне. Просто посередине.

Мяурус заглянул в молоко. Луна смотрела на него из белой глубины и чуть покачивалась от дыхания котят. У неё был совершенно спокойный, равнодушный вид. Ей было всё равно, кто первый.

— Луна хитрая, — сказал Мяурус. — Если я начну лакать, она задрожит и расколется на кусочки. И кусочки достанутся мне, а тебе ничего.

— Или наоборот, — улыбнулась Мяурина. — Если я первая прикоснусь язычком, луна достанется мне. Но разве луна может принадлежать кому-то одному? Она светит всем. Даже мышкам в поле, даже старому псу за забором.

Мяурус почувствовал, что разговор уходит куда-то в философию, а молоко тем временем остывает. И тут ему в голову пришла замечательная, совершенно охотничья мысль.

— Давай лакать одновременно! — выпалил он. — С двух сторон. Как будто мы два берега у одной реки. Я буду пить с краешка, и ты с краешка. Тогда луна останется посередине и никому не достанется, но мы оба будем пить.

— А если мы столкнёмся носами? — Мяурина наклонила голову, примеряясь.

— Значит, столкнёмся. Это не страшно. Носы не разбиваются, они просто чокаются, как кружки у людей.

Мяурина засмеялась — тихим, дребезжащим смехом, похожим на мурчание колокольчика.— Ты сейчас сказал очень умную вещь, Мяурус. «Чокаются». Когда люди чокаются, они желают друг другу здоровья. Так бабушка-хозяйка делает с соседкой.

— Вот! — обрадовался котёнок. — Мы будем первыми котятами, которые чокаются носами над молоком. Это войдёт в историю.

Они придвинулись ближе. Мяурус слева, Мяурина справа. Над белой гладью повисли две пушистые мордочки и четыре янтарных глаза. В молоке теперь отражались не только луна, но и две маленькие кошачьи вселенные.

— На счёт «три», — прошептала Мяурина. — Раз... два... три...

Два розовых язычка одновременно коснулись молока. Круги пошли с двух сторон, встретились в середине, и луна заплясала, раскололась на сотню серебряных рыбок, а потом снова собралась, но уже немножко другая — будто улыбающаяся.

Они лакали и лакали. Иногда поднимали головы, чтобы глотнуть воздух, и тогда их усы были в белых капельках. Пару раз они действительно легонько столкнулись носами — это оказалось не больно, а забавно, и оба фыркнули.

Когда молока осталось совсем на донышке, и луна превратилась в узкий серебряный серп, Мяурус отступил первым.— Всё, — сказал он, облизываясь. — Дальше твоя очередь. Там полтора глотка.

— Но мы же договаривались одновременно, — напомнила Мяурина.

— Одновременно было про середину. А донышко — это по-другому. Я уже почти тыква, а у тебя, по-моему, живот совсем плоский.

Мяурина благодарно кивнула и сделала два аккуратных глоточка — ровно столько, чтобы миска опустела.— Спасибо, — сказала она, выпрямляясь. — Ты знаешь, что ты сейчас сделал?

— Я... э-э... уступил донышко? — предположил Мяурус.

— Ты подумал не только о себе, но и обо мне. Это называется забота. И ещё — ты придумал делить поровну, хотя мог бы просто начать первым. Это справедливость. Ты сейчас был и охотником, и философом одновременно.

Мяурус гордо приосанился. Слово «философ» он слышал впервые и не очень понял, что оно значит, но звучало весомо. Как полная миска.— А ты не жадина, — добавил он, немного смущаясь. — Ты могла бы сказать «я девочка, мне первой», но не сказала. Ты тоже... справедливая.

Они посидели ещё немного на крыльце. Пустая миска блестела синим ободком, а настоящая луна на небе подмигивала той, что растаяла в молоке.

— Знаешь, — сказала вдруг Мяурина, — когда пьёшь один, просто утоляешь жажду. А когда вместе — получается маленький праздник.

Мяурус кивнул. Он подумал, что, возможно, в мире существует закон: всё вкусное становится ещё вкуснее, если делить его с другом. И закон этот он открыл сам, без всяких книжек, просто нос к носу над миской молока.

А где-то в траве зашелестел ветер, обещая на завтра новый день и новую историю.

Глава 3

Клубок и тёплое слово

Утро началось с чуда. Хозяйка уронила на пол большой клубок — не серый и скучный, а ярко-оранжевый, как апельсиновая карамелька. Он упал с глухим стуком, подпрыгнул и покатился, оставляя за собой пушистую ниточку, которая блестела на солнце.

Первым, конечно, оказался Мяурус. Он тренировал боевую стойку за диваном и увидел клубок раньше, чем тот успел остановиться. Глаза котёнка загорелись: такой добычи у него ещё не было! Он прыгнул и прижал клубок лапами.

— Попался! — победно мяукнул он. — Это мой трофей. Я его поймал, значит, он мой.

Мяурина как раз спускалась с подоконника. Она видела всю сцену — и как упал клубок, и как Мяурус бросился на него.— Какой красивый, — сказала она, приближаясь. — Похож на маленькое солнце. Можно мне тоже потрогать?

— Я первый схватил, — Мяурус прижал клубок к животу. Лапы у него стали похожи на две мохнатые скобки. — Первый — значит хозяин. Таков закон охоты.

— Но мы же не на охоте, — мягко заметила Мяурина. — Мы дома, а дома вещи общие. Миска была общая. И одуванчик был общий.

— То другое! — Мяурус насупился. — Одуванчик нельзя было ловить. А это клубок. Его можно. И я его поймал. Посижу с ним, поиграю, а потом, может быть, дам тебе.

— Когда потом? — спросила Мяурина. В её голосе появился холодок, как будто в тёплое молоко капнули ледяной воды.

— Ну... не знаю. Когда наиграюсь.

Мяурина села и обвила хвостиком лапки. Она ничего больше не сказала, но внутри у неё что-то сжалось. Было обидно. Не из-за клубка даже — она могла бы найти себе другую игрушку, бумажный бантик или тень от занавески. Обидно было, что Мяурус даже не подумал, что ей тоже хочется. Как будто она — пустое место.

Она молча развернулась и пошла к двери. Кончик хвоста чуть подрагивал.

Мяурус остался с клубком. Тот был мягкий, пушистый, пах пылью и хозяйкиными духами. Котёнок покатал его лапой туда-сюда. Клубок послушно откатился и замер. Мяурус подтолкнул его сильнее — нитка размоталась и змейкой потянулась по полу. Ещё толчок — ещё одна петля. Клубок уменьшался на глазах, и вместе с ним уменьшалась радость. Играть одному было... странно. Вроде весело, а вроде чего-то не хватает.

Мяурус оглянулся. Мяурина сидела на пороге и смотрела в щёлочку, как за дверью ползает муравей. Она не мяукала, не жаловалась, но вся её спинка выражала тихую, ровную грусть.

И тогда котёнок вдруг осознал: клубок стал каким-то тяжёлым. Не лапами — внутри. Он вспомнил лужу, одуванчик, миску молока. Вспомнил, как хорошо было делать что-то вместе. А теперь между ним и Мяуриной будто легла эта оранжевая нитка — тонкая, но почему-то очень прочная, как граница.

— Мяурина, — позвал он неуверенно.

Она не обернулась, только ухо чуть дёрнулось.

— Я... это... — слова застревали в горле, как сухой корм. — Я неправильно сделал. Я про охоту придумал. А клубок не дичь. Он игрушка. Я могу... давай вместе?

Тишина. Мяурина медленно повернула голову. Глаза у неё были не сердитые, а просто печальные.— Ты сказал «может быть, потом». Но «потом» — это не «вместе». «Потом» — это когда я уже не нужна.

Мяурус почувствовал, как внутри у него что-то кольнуло. Будто маленькая острая коготка царапнула сердечко. Ему захотелось немедленно всё исправить, но как? Что говорят, когда понимаешь, что был не прав?

— Я больше так не буду, — пробормотал он. — Я глупый охотник. Самая глупая голова во дворе.

— Ты не глупый, — тихо сказала Мяурина. — Ты просто забыл, что я рядом. А когда забываешь друга, ему становится холодно.

— Прости меня, — выдохнул Мяурус. Слово вылетело само, как птица из клетки. — Я правда прошу прощения. Я не хочу, чтобы тебе было холодно. Давай я отдам тебе клубок. Совсем. Навсегда. Он твой.

Мяурина посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала и подошла. Не к клубку — к Мяурусу.— Мне не нужен клубок навсегда, — сказала она. — Мне нужно, чтобы ты помнил. Я же не отнимаю у тебя добычу. Я просто хочу быть частью игры.

— Ты часть, — горячо закивал Мяурус. — Ты самая главная часть. Без тебя игра — как молоко без луны.

Мяурина чуть улыбнулась. Кончик её хвоста перестал дрожать.— Знаешь, что ты сейчас сделал? Ты извинился. Это очень трудно — сказать «прости» первым. Труднее, чем поймать десять клубков. Я принимаю твоё извинение.

— Правда? — у Мяуруса аж усы встопорщились от облегчения. — Значит, мы снова друзья?

— Мы и не переставали, — Мяурина легонько боднула его лбом в плечо. — Просто была маленькая трещинка. А извинение — это как мостик. Раз — и трещинки нет.

Мяурус радостно подвинул к ней клубок, который уже наполовину размотался и превратился в бесформенный оранжевый комок.— Давай играть! Я придумал: ты катишь ко мне, я качу к тебе. Кто уронит нитку с лапы, тот проиграл. Или выиграл — я не понял ещё.

— Главное — вместе, — сказала Мяурина и легонько толкнула клубок лапкой.

Оранжевое солнышко покатилось по полу, разбрасывая блестящую дорожку. Котята носились за ним, сталкивались боками, кувыркались, запутывались в нитках, фыркали и смеялись. А когда хозяйка заглянула в комнату, она увидела два мохнатых существа, крепко спящих в гнезде из оранжевых ниток. Клубок лежал между ними — ровно посередине, как когда-то луна в миске.

И обоим снилось, что они бегут по бесконечному оранжевому мосту навстречу друг другу, и мост никогда не кончается, потому что дружба — она как клубок: чем больше разматываешь, тем больше остаётся.