
Полная версия:
Серый двор

Атари Астар
Серый двор
Глава 1
Под простынёй было холоднее, чем без неё, и Сорен утверждал, что это закон природы.
— Простыня белая, — объяснял он шёпотом, лёжа на льду в шаге от меня. — Белое отражает. Значит, тепло от тебя отражается обратно в лёд. А лёд его ест. Я это у Корра вычитал.
— Корр такого не писал.
— Корр много чего не писал, а я всё равно вычитал.
Мы лежали посреди Щучьего плёса, в полумиле ниже Истмара, где Ярна перед зимой разливается широко и лениво, а замерзает — криво, горбами и трещинами, как плохо застеленная кровать. Над нами было чёрное небо в звёздах и молодой месяц, тонкий, как стружка из-под рубанка. Под нами — лёд толщиной в две ладони. Под льдом, глубоко и неторопливо, шла река; если прижаться щекой, было слышно, как она ворочается.
Рия лежала по другую сторону от меня, завернувшись в простыню с головой, как в саван. Из-под края торчал только нос, красный от мороза, и оттуда шёл пар.
— Если вы оба сейчас не замолчите, — произнесла она из простыни. — Я вас подожгу. Чуть-чуть. Чтоб согрелись.
— Видишь, — хмыкнул Сорен. — Кузнечиха о нас заботится.
Бо на лёд не пошёл. Бо ждал на берегу, в ивняке, у самой кромки, и это было решено ещё днём, при всех, за столом в опоре, и занесено Исой в книгу контракта отдельной строчкой: «Бо — на лёд не ходит». Потому что Бо, когда пугается или злится, становится тяжёлым, как скала, а скала и лёд в две ладони — плохие соседи. Бо не спорил. Бо сказал: «Лошади», — и все поняли, что он возьмёт на себя лошадей.
Я держал восемь жуков.
Это было удобно и немного стыдно. Удобно — потому что восемь держались легко, как восемь пальцев на топорище. Каждый сидел там, где я его оставил после полудня: в основании еловой вешки, одной из тех, что торчали из снега цепочкой через весь плёс. Контрабандисты расставили их ещё в начале зимы — вешки отмечали крепкий лёд. Свои вешки. Для своих саней.
Стыдно — потому что я мог больше. Корр мерил, Уна мерила, я сам мерил, отпуская и призывая снова, пока не начинало мутить. Выходило десять. Десять жуков я мог держать, если очень надо. Девятый и десятый садились на ладонь тяжело, как мокрые рукавицы, но садились.
Только на девятом внутри начиналось другое.
Я не знаю, как это описать лучше. Будто подходишь к краю обрыва в темноте и чувствуешь не страх, а тягу. Сладкую, тёплую, огромную. Как в пещере под мостом, когда через меня шёл чужой эфир Сердца, я держал десять жуков, а снизу поднималось тёплое и шептало, что можно сто, и тысячу, и весь мир, — а потом я два дня лежал пластом и не помнил, как меня звали. Когда я звал девятого, эта тяга поднимала голову. Я её слышал. Она пахла сладко.
Поэтому я держал восемь.
План был мой. Это было новое, и от этого у меня с полудня сосало под ложечкой сильнее, чем от холода.
Раньше планы строили Сорен, Уна или Иса, а я делал то, что скажут, и делал хорошо. Этот контракт — «Щучий плёс, сани, кристаллы, шесть ауреонов от Магистрата и десятая часть от изъятого» — Иса положила на стол передо мной, а не перед Сореном.
— Твой, — сказала она. — У тебя патент. Ты и думай.
— А если я придумаю плохо?
— Тогда я вычту из твоей доли всё, что потеряем, — сказала Иса. — Думай хорошо.
Я думал хорошо. Два дня ходил по плёсу с Сореном, стучал по льду обухом топора, слушал, как он отзывается. Лёд на реке — не доска, у него нет волокон, мои жуки его не берут. Зато я вырос на реке. Я с отцом сплавлял лес на Бродах, я знал, как Ярна замерзает, где у неё тёплые струи и почему над омутом лёд всегда тоньше, хоть снаружи и не видно. И я знал про их мага.
Контрабандисты возили кристаллы с северных копей, мимо таможни Магистрата, по льду, ночью, раз в две недели. Стража дважды пыталась их взять и дважды проваливалась под лёд сама — буквально. Потому что сани шли там, где лёд не держит и пешего. Шли — и не проваливались. Значит, у них был кто-то, кто этот лёд держал.
— Морозник, — сказал Сорен ещё в опоре. — Почерк на холод. Идёт впереди, и под ним лёд твердеет. Ханна твоя такая, только посильнее.
— Не моя, — ответил я. — Она у Бренна невеста. То есть сестра невесты.
— Тем более.
Вот на этом я и построил план. Если лёд держит маг — надо, чтобы в нужный миг маг перестал думать о льде.
* * *
Они появились за полночь, как и обещал наш осведомитель из таможенных писарей.
Сначала я услышал их через жуков. Вешки были еловые, сухие, вмёрзшие в лёд на ладонь, и по ним, как по струнам, пришла дрожь: копыта. Шипастые подковы, мелкий частый стук. Три упряжки. Полозья — шорох, долгий, шипящий. И шаги впереди, лёгкие, ровные, одного человека.
— Идут, — шепнул я.
Сорен перестал шутить. Он всегда переставал сразу, будто закрывал в себе дверь.
Первой шла не лошадь, а человек. Невысокий, закутанный по глаза, в меховой шапке, с посохом в руке. Шёл он точно по вешкам, от одной к другой, и там, где он ставил ногу, лёд на миг вспыхивал бледно-синим, будто изнутри. Синий свет расходился от его следа кругами и гас. Я видел это краем глаза, из-под простыни, и видел, что лёд за ним становится толще. Он его не держал — он его наращивал.
Следом шли сани. Трое, одни за другими, в двадцати шагах. Низкие, тяжёлые, с дощатыми бортами, обитые по углам железом. На каждых — по двое: возница и стрелок с арбалетом на коленях. На передних — ещё сундук. Окованный, чёрный, с навесным замком. Кони шли медленно, осторожно, фыркали паром.
Я вёл их по вешкам, как по бусам. Первая вешка — жук в ней лежал тихо, уснувший. Вторая. Третья. Когда морозник проходил мимо, я чувствовал его через дерево: лёгкий, сухой, холодный, как сквозняк из погреба. Искра у него была ровная, не сильная. Кандел, не больше. Держал он лёд без труда — привычно, как человек несёт ведро, не думая о ведре.
Пятая вешка. Шестая.
За шестой вешкой был омут.
Днём мы с Сореном выдернули четыре их вешки и воткнули заново — на двадцать шагов левее. Крюк получился плавный, почти незаметный в темноте. Он вёл сани прямо над Щучьей ямой, где Ярна поворачивает и уходит на глубину, где тёплая струя снизу подъедает лёд всю зиму. Днём я простучал там каждый шаг. Лёд над ямой был в полторы ладони и звенел пусто. Пешего выдержит. Трое тяжёлых саней — только если его держит морозник.
Морозник свернул за вешками. Не задумался. Лёд под ним вспыхнул синим — и продолжал вспыхивать.
— Сейчас? — одними губами спросил Сорен.
— Ещё десять шагов.
Передние сани въехали на яму. Лёд под ними глухо ухнул — я почувствовал это через вешку, как удар в живот, — но выдержал: синие круги от ног морозника разбегались под полозьями, лёд твердел, держал. Вторые сани. Третьи.
Все трое над ямой.
— Сейчас, — сказал я. И разбудил жуков.
* * *
Двое сидели в вешке прямо у ног морозника. Я велел им только одно: кусать.
Они прыгнули ему на лицо, как тогда на Шипа в переулке. Один в щёку, другой в шею, под край шапки. Жвалы у древоточца острые, как у стамески, а кусает он жгуче, будто прижгли. Морозник заорал и схватился за лицо. Посох упал. Синий свет под его ногами мигнул, дрогнул — и погас.
Лёд под передними санями ухнул второй раз. По-другому. Длинно, с треском, как рвётся мокрый холст.
Остальных шестерых я пустил в сани.
Четверо ещё днём сидели в вешках вдоль крюка, и, когда сани проезжали мимо, я велел им прыгнуть. Жуки неуклюжи в полёте, но на три шага их хватало, и все четверо были теперь в досках — в бортах, в оглоблях.
Я велел грызть оглобли. Не борта, не полозья — оглобли, те две жерди, которыми лошадь привязана к саням. Древоточец режет сухую ель, как тёплый нож масло. Два вдоха — надрез. Ещё два — и дальше дерево ломает само, если лошадь рванёт.
Лошадь рванула. Лошади всегда рвут, когда под ними трещит лёд.
Передние сани пошли под воду кормой, медленно, почти вежливо. Сундук поехал по доскам и ударил в задний борт. Возница прыгнул на лёд, стрелок — за ним. А кони, почуяв свободу, — оглобли лопнули у самых хомутов, — рванули вперёд, к берегу, волоча за собой обломки, и лёд под их шипастыми подковами выдержал, потому что лошадь без саней легче, чем лошадь с санями.
— Кузнечиха, — крикнул Сорен и вскочил.
Рия выпрямилась над своей простынёй, и на её ладони раскрылись искры. Не злые, как раньше, а ровные, красные, частые, как окалина из-под молота. Она не швыряла их горстью. Она била — раз, раз, раз — в постромки вторых саней. Кожаные ремни вспыхивали и лопались один за другим, и вторая пара коней, освободившись, понеслась вслед за первой.
Третьи сани встали. Возница оказался умнее всех: он спрыгнул сам и поднял руки.
Стрелки — нет.
Их было трое на льду, и у всех были арбалеты. Один поднял свой — на Рию, освещённую собственными искрами, как фонарь.
Сорен был уже там.
Я много раз видел, как он дерётся. И каждый раз смотрел, как в первый. Сорен не бегал — он будто оказывался там где нужно. Вот он у простыни, а вот он уже у стрелка, и арбалет смотрит в небо, а болт уходит к звёздам, а нож Сорена, повёрнутый рукоятью вперёд, бьёт стрелка в запястье. Сорен видит движение на полвдоха раньше, чем оно начнётся, — и на льду, где все скользят и ищут опору, это было нечестно. Второй стрелок только успел развернуться, а Сорен уже подсёк ему ноги. Третий выстрелил — в то место, где Сорен был полвдоха назад.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

