Человек проживший тысячи жизней. Книга 3. Паника в Корнях Мира

Асхат Гадеев

Человек проживший тысячи жизней. Книга 3. Паника в Корнях Мира

Глава 1. Камень, ножницы, бумага

Просыпаться теперь было как включать сложную машину. Сперва ядро: он здесь. Алексей, в своей постели, в своей квартире. Потом фон: ровный, низкочастотный гул. Не голоса, а их сумма, их общий пульс – работа внутреннего совета. Гопник-силовик, учитель-стратег, повар-логист, геолог-аналитик и десятки других, чьи имена растворились в этом фоновом шепоте-мышлении. Это был не шум. Это был звук работающего механизма. Он был Комендантом этой развилки, этого хрупкого островка, который они с Катей и Дашей отвоевали у хаоса.

Потом – мир. Солнечный зайчик на потолке, запах кофе из кухни, где Катя уже хлопотала, и далекий смех Даши из ванной. Он встал, и тело его двигалось с непривычной, собранной плавностью, как будто каждую мышцу настраивал опытный механик – это навык из той ветки, где он служил контрактником. Он поймал себя на мысли: мог бы сделать утреннюю зарядку именно так, как там – резко, жёстко, эффективно. Но не стал. Здесь, в этой реальности, зарядку делали иначе. Спокойнее.

На кухне Катя поставила перед ним кружку. Она не спрашивала, как он спал. Она уже научилась считывать это по его глазам. Сегодня глаза были спокойными, с лёгкой усталостью, как у человека, который провёл ночь за важной, но не изматывающей работой.

– Держи, – сказала она. – Смотрела новости. Опять где-то авария, где-то скандал. Мир сходит с ума.

– Он всегда сходил, – ответил Алексей, вдыхая пар от кофе. – Мы просто теперь видим больше винтиков в этой машине.

Это был их новый код. «Винтики» – это намёк на то, что он видел за гранью обычного. На структуру. Она не лезла с расспросами. Он не грузил её деталями. Доверие, выстраданное после того, как она вернулась к нему, было хрупким мостом, и они оба бережно по нему ступали.

Потом пришла Даша. Утренний ритуал одевания превратился для Алексея в тихое, внутреннее упражнение. Он видел не просто ребёнка, натягивающего колготки. Он видел веер микро-развилок.Помочь – и укрепить в ней уверенность, что папа всегда рядом, но посеять семя зависимости. Не помочь – и рискнуть, что она споткнётся, порвёт колготки и заплачет, но получит опыт самостоятельности. Вероятности мелькали как цифры на табло – 2% на слёзы, 15% на рост досады, 83% на гордое «я сама!». Он научился не вглядываться в них пристально. Смотреть как бы боковым зрением, ощупывать будущее, как слепой ощупывает лицо – не анализируя каждую морщину, а схватывая общее выражение.

– Я сама, папа! – заявила Даша, и он просто улыбнулся, отступив на шаг.

И в этот момент его настигла мысль, которая приходила всё чаще. А что, собственно,толкает судьбу к выбору той или иной ветки? Он видел развилки, вероятности, но не видел двигателя. Всё происходило так, будто от корней каждого древа, от самой его сердцевины, тянулся невидимый, но мощный ток – паттерн, устремление, некая глубинная программа. «Предназначение» – слишком громкое слово. Но что-то было. Самые толстые, самые жизнеспособные ветви всегда были как-то согласованы с этим током, питались от него. Они выглядели не просто удачными, а… гармоничными. Как будто человек, выбирая их, попадал в резонанс с чем-то фундаментальным внутри себя. А тонкие, чахлые или чёрные ветви – были диссонансом, сбоем, борьбой против этого тока. Что это за энергия? Зов ли это того, кем человек мог бы стать в идеале? Или просто инерция прошлого, тянущая его по накатанной колее? Этот вопрос висел в нём тяжёлым, неразрешимым грузом. Он был хранителем архива, но не понимал принципа работы библиотеки.

Он ловил себя на странных мыслях. Вот Катя собирается на работу. Онмог бы. Гипотетически. Увидеть ветку, где она сегодня встречает старого друга, который предлагает выгодную сделку. Или ветку, где она опаздывает на автобус и избегает неприятного разговора с начальником. Он мог бы, одним своим словом, одним изменением в расписании, подтолкнуть её к одной из этих развилок. Обеспечить. Защитить. Устроить её жизнь как идеальный сад.

Но опыт со своим собственным древом был слишком свеж и слишком горек. Каждая грубая обрезка, каждое вмешательство, даже из лучших побуждений, оставляло шрам и рождало непредсказуемые отголоски в других ветвях. Он спас Артёма, но теперь в его собственном гуле иногда проскальзывало тихое эхо чужой сломанной руки. Что посеет он в древе Кати, если начнёт «оптимизировать» её путь? Какой хрупкий, прекрасный цветок её собственной воли и случайности он может затоптать, пытаясь проложить для неё ровную, безопасную дорожку? И главное – не погасит ли он тот самый, неведомыйток из её корней, подменив его своим собственным, пусть и любящим, но чуждым ей замыслом?

Нет. Его роль была не в этом. Его роль – стоять на страже самой возможности выбора. Даже если этот выбор будет болезненным. Даже если это будет не самый оптимальный путь. Это был страшный вывод, к которому он пришёл за две недели относительного покоя. Быть Комендантом – значит не контролировать, аобеспечивать условия. Светить так, чтобы его близкие могли сами выбрать свой курс, чувствуя – а не зная – тот самый скрытый ток своих корней.

Вера написала в мессенджер ровно в полдень. Никакого мистического стука в стекло. Просто текст, сухой и деловой, как отчёты, которые он теперь раз в неделю отправлял её начальству.

«Алексей. Есть кейс. Не срочный, но важный. Нужен твой взгляд. Можно сегодня?»

Он ответил: «У меня дома семья. Можно завтра на нейтральной?»

Через минуту пришёл ответ: «Вопрос накопленный. И я, кстати, хочу познакомиться с твоей семьёй. Всё же мы коллеги в каком-то смысле. Я вечером. Без инструментов. Как обычный человек».

Он показал телефон Кате. Та нахмурилась.

– Коллега? Та самая… Вера?

– Та самая.

– Ревность – это глупо, – сказала Катя, вытирая тарелку с таким усердием, что она могла треснуть. – Но у меня почему-то сжимается всё внутри. Она же видела тебя… таким, каким я боялась тебя видеть.

– Она видела пациента. А ты видишь мужа, – сказал он, и это была правда, хоть и не вся. – И она хочет это подтвердить. Для неё я теперь не просто аномалия. Я… актив. Со стабильной точкой опоры. Ей важно убедиться, что эта точка опоры реальна.

Вера пришла вечером, и это действительно была Вера «как обычный человек». В тёмных джинсах и простом свитере, с небольшой коробкой дорогих конфет для Даши и бутылкой хорошего вина для взрослых. Она была вежлива, немного скованна, и её острый, оценивающий взгляд был спрятан за маской светской беседы. Катя держалась с холодноватой, безупречной вежливостью. Это было тонкое противостояние, похожее на ритуал двух кошек на одном диване – без шипения, но с полным пониманием границ.

Даша, наивная, сразу подошла и спросила:

– А вы та тётя, которая помогает папе чинить сломанные вещи?

Вера на миг застыла, затем её губы дрогнули в подобии улыбки.

– Что-то вроде того, Дашенька. Только вещи бывают очень сложные.

– Как папины головоломки?

– Да. Почти как папины головоломки.

После ужина, когда Дашу уложили спать, а Катя налила вина и демонстративно ушла в спальню с книгой, давая им «поговорить по работе», Вера скинула маску.

– Ревизоры успокоились, – сказала она тихо, вращая бокал. – Твой отчёт по Артёму… он произвёл впечатление. Не столько результатом, сколько методологией. Для них ты перешёл из категории «угроза» в категорию «потенциальный актив высокой сложности». Это лучше, но не даёт расслабляться. Все на взводе. Любой новый сбой – и протокол «Изоляция» снова будет на столе. Но для рядовых, для нас, полевых – ты теперь легальный специалист. Со мной как с куратором можно работать открыто.

– Что за кейс? – спросил Алексей.

– Дом на Волгоградке, 157. Старый фонд. За последний месяц – четыре случая. Не связанные друг с другом люди. У одного – панические атаки, у другого – вспышки неконтролируемой агрессии, у третьего – навязчивые мысли, у четвёртого, подростка, – что-то вроде аутичного ухода в себя. Местные врачи разводят руками. Наши датчики фиксируют в районе дома фоновую аномалию. Не всплеск, а… постоянное низкочастотное давление. Как будто почва под домом ноет. Это не одно сломанное древо. Это что-то системное. Я не могу локализовать. Мне нужен твой взгляд. Ты научился видеть не ветки, а… переплетения.

Алексей кивнул. Он и сам чувствовал эту новую способность, рождающуюся в нём, как новое чувство. Он мог, концентрируясь, ощущать не отдельные судьбы, а пространство между ними. Связи. Как паутину, дрожащую от чьих-то шагов.

– Хорошо. Завтра утром.

Вера допила вино и встала.

– Спасибо за… приём. Ты построил это. Дом. Это… важно. Это сильный якорь. В нашем деле сильные якоря редкость. – Она посмотрела в сторону прикрытой двери спальни. – Береги его. И их.

После её ухода Катя вышла.

– Ну и как, «коллега»?

– Она завидует тебе, – честно сказал Алексей. – Не как женщина. Как солдат в окопе завидует тому, кто в тёплом доме. Её дом – это её протоколы и её холодный расчёт. А у меня… есть ты.

Катя вздохнула, и часть напряжения спала с её плеч.

– Завтра снова в бой?

– В разведку, – поправил он. – Просто посмотреть.

На следующее утро он пришёл в дом 157 на Волгоградке. Старая хрущевка, с крепкими еще стенами, но от неё веяло сыростью и тихой тоской. Вера ждала его в подъезде, прислонившись к стене с видом человека, которому не впервой убивать время в не самых приятных местах.

– Ну что, коллега, готов к погружению в местный колорит? – спросила она без предисловий.

Алексей, чтобы заглушить внутреннее напряжение, решил начать с отвлечённого профессионального вопроса.

– А как вы вообще представляетесь? Вот таким… «сломленным» и их родственникам?

– У оперативников свои «секретики», – Вера хмыкнула. – Вариантов куча. От социальных работников и психологов из «частной клиники» до представителей санэпидстанции, проверяющих на предмет «пароксизмальных выбросов бытового газа с нейротропным эффектом». Последнее, кстати, иногда близко к истине, если не вдаваться в детали. Главное – звучит наукообразно и беспросветно скучно. Люди верят в скучное быстрее, чем в чудеса.

– Понятно. А «участковый»? Или… «экстрасенс»? – Алексей позволил себе лёгкую улыбку.

– Участковый – слишком много вопросов потом. А экстрасенс… – она посмотрела на него оценивающе. – Слишком много внимания. Наша работа – не блистать, а зашпаклевать дыру и слинять. Кстати, у нас с собой нет приборов, стирающих память, если ты об этом. Так что не позорься.

– Жаль. А то я уже представлял, как вы щёлкаете кнопочкой и говорите: «Это была не вспышка пси-излучения, а вам просто показалось».

– Мечтать не вредно, – Вера выдавила что-то вроде усмешки. – На самом деле, со «сломленными» всё просто. У них искажена реальность, они готовы поверить во что угодно. Вспомни себя в начале пути. А их близкие… они просто цепляются за любую соломинку. Им всё равно, кто мы, – лишь бы помогли. Так что можем представиться хоть участковыми, хоть участниками «Битвы экстрасенсов». Сработает, если будем выглядеть уверенно. А теперь хватит болтовни. Пора работать.

Первый пациент – мужчина лет сорока, Руслан. Он сидел на кухне в своей квартире и просто дрожал, обхватив себя руками, безучастный к чаю, который поставила перед ним жена. «Он говорит, что стены дышат, – шепотом сказала жена. – Что они шепчут, что он всем должен».

Алексей попросил всех выйти. Он сел напротив Руслана и не стал погружаться в него глубоко. Он сделал, как учил себя в последнее время – расширил восприятие. Не вглубь, авширь. Он представлял себя сонаром, посылающим тихий щуп в пространство комнаты, дома, этого куска реальности.

И он почувствовал. Это было не похоже на боль одного древа. Это было похоже на… инфекцию. Тонкие, липкие, чёрные нити, проросшие сквозь «пол» реальности здесь, в этой точке. Они оплетали корни нескольких душ, включая душу Руслана, и тянулись откуда-то снизу, из какой-то тёмной, спутанной массы. Это была не развилка. Это быларана. Раненая ткань самого места, самого этого узла реальности.

Он осторожно, как к крылу бабочки, прикоснулся сознанием к одной из этих чёрных нитей. И потянулся по ней назад, к источнику.

И провалился.

Его сознание, привыкшее к упорядоченной архитектуре отдельных душ, вдруг рухнуло в хаос переплетённых корней. Он не видел деревьев. Онощущал бескрайнее, тёмное поле, где светящиеся клубки судеб были сплетены в чудовищный, живой гобелен. И в самом центре, в месте схождения корней этого дома, зияла чёрная, пульсирующая пустота. Из неё сочилась та самая «ржавчина» – липкий, отравленный страх, ползущий по связям и отравляющий всё вокруг. Шум был оглушительным – не голоса, а гул миллионов сожалений, обид, невыплаканных слёз, похороненных на этом месте.

Это было не просто коллективное. Это былосистемное. Болезнь не души, а самой ткани этого куска мира.

Алексей отшатнулся с такой силой, что сбросил со стола чашку. Она разбилась с оглушительным звоном. Он упал на колени, давясь приступом тошноты, из носа хлынула кровь, тёплая и солёная. В ушах стоял тот самый гул, теперь врезавшийся в него, как физическая боль.

Вера влетела в комнату, её лицо было искажено не тревогой, а знакомым, профессиональным ужасом.

– Что? Что ты увидел?

Алексей, с трудом отдышавшись, вытер кровь рукавом. Внутренний совет бушевал, пытаясь осмыслить масштаб. Гопник кричал о том, что надо бежать, учитель требовал данных для анализа, повар искал способ «залатать дыру», геолог молча констатировал: «пласт неустойчив».

– Это не их вина… – прохрипел Алексей, глядя на бледное лицо Веры. – Они не сломаны. Они отравлены. Кто-то… что-то пролило яд в сам корень. В общий корень этого места.

Он поднял на неё взгляд, и в нём теперь был не страх новичка, а холодная ясность Коменданта, увидевшего масштаб угрозы своему посту.

– Ты была права, Вера. Это не пожар. Это чума в корнях. И если мы не найдём и не выжжем источник… она поползёт дальше. По всем связям. По всему Лесу.

В её глазах он прочитал подтверждение – «На языке экстрасенсов это называется проклятье, – сказала она, – колдуны и прочая публика как-то с этим тоже работают, не знаю с каким результатом, у меня нет статистики, знаю только одно, ни один из них, на моей памяти, в наши разработки не попадал»

Их тихие недели закончились. Комендант развилки только что обнаружил, что его форпост стоит не просто на перекрёстке, а на краю провала в самые тёмные, древние пласты реальности. И его дом, его семья, его хрупкий мир – всё это было здесь, в опасной близости от эпицентра.

Глава 2. Лианы кармы

Боль, ржавчина и гул не отпускали его даже дома. Они въелись в кожу, как запах гари после пожара. Алексей стоял под душем, и горячая вода казалась ему холодной, не способной смыть липкое ощущение чуждого ужаса. Внутренний совет работал в режиме аврала.

«Дезинфекция не поможет, – сухо констатировал голос Учителя. – Это не поверхностное заражение. Патоген в системе связей. Требуется картография узла».

«Картография, говоришь? – хрипло отозвался Гопник. – По-моему, надо просто напалмом всё это выжечь. Или кирпичом замуровать дверь в тот подвал и забыть».

«Нельзя, – вмешалась логика Повара. – Если инфекция в корнях, она найдёт другую щель. Нужно найти первичный очаг. Источник „ржавчины“».

Алексей молча соглашался. Он вышел из душа, натянул старый свитер и сел за стол, где уже лежали распечатки из дела: история дома на Волгоградке, 157, списки жильцов за последние тридцать лет, медицинские карты пострадавших. Бумажная версия Леса. Он закрыл глаза и начал не смотреть, аощупывать.

Он представлял себя не на поляне, а под землёй, в царстве корней. Сперва он нашёл корни тех, кого коснулась болезнь: тонкие, измождённые, опутанные чёрными усиками. Руслан, бухгалтер, чья главная ветвь – упорядоченность – была теперь пронизана хаосом. Пенсионерка Нина, чьи корни, полные памяти о потерях, были отравлены до полного онемения. Подросток Кирилл, чьи молодые, едва проросшие корни стыли и чернели. Он водил вниманием по этим нитям, как пальцами по струнам, и искал общую точку напряжения. Туда, где они сходились.