Наследство

Артур Нюман

Наследство

«Семья – это не кровь. Это молчаливое соглашение помнить одно и забывать другое. Мы храним общие секреты от самих себя».

Глава 1. Зеркало.

Смерть пришла за Максимом Геннадьевичем не внезапно, а с чинной, почти бюрократической пунктуальностью. Сердце остановилось рано утром девятого мая, будто старый солдат, отдав последний долг празднику, наконец позволил себе уйти. На похоронах было всё, как он завещал: строгий костюм, георгиевская лента, гвоздики и ни одной слезы напоказ. Род стоял у могилы молчаливым, неудобным частоколом – пять его дочерей, их мужья, дети, внуки.

Именно тогда, в тот сырой майский день, Максим впервые по-настоящему увидел свою тётю Ларису.

До этого она была функцией в семейной геометрии: «старшая сестра мамы», «психолог в третьей школе», «та, что играет на пианино». Её присутствие всегда отмечалось лёгким сгущением тишины. На семейных застольях она сидела чуть в стороне, наблюдая за всеми тем взглядом, который Максим, тогда ещё подросток, описывал про себя как «всепонимающий и немного брезгливый». Она редко вмешивалась в ссоры, но её редкие, точные фразы разрезали спор, как скальпель – оставляя всех в смущении и тишине.

У могилы же она была другой. Не печальной. Сосредоточенной. Она не смотрела на гроб. Её взгляд был прикован к скорбным, опущенным головам сестёр, будто она читала невидимый текст на их затылках. А когда её глаза на секунду встретились с Максимом, в них не было ни родственной теплоты, ни общей утраты. Был холодный, оценивающий интерес. Как будто она проверяла, насколько хорошо копия соответствует оригиналу. Он, носящий дедовское отчество «Семёнович» и его неуступчивый подбородок, вдруг почувствовал себя экспонатом под стеклом.

После поминок, в переполненной роднёй квартире, он застал её одну в бывшем кабинете деда. Она не рылась в бумагах. Она стояла у старого книжного шкафа, проводя пальцем по корешкам – «Мифы народов мира», «Основы психиатрии», «Тактика пехоты в зимних условиях». Странный набор.

– Он собирал не книги, – сказала она, не оборачиваясь, словно чувствуя его за спиной. Голос был ровным, без интонации. – Он собирал инструкции. Как устроен мир, разум и война. Думал, что если всё поймёт, то сможет всё контролировать.

Она наконец повернулась. Её лицо при свете настольной лампы казалось высеченным из светлого камня – чёткие скулы, прямой нос, губы, которые, казалось, давно разучились улыбаться по-простому.

– Глупая мужская иллюзия. Самые важные вещи – вне контроля. Они вот здесь.

Она легонько постучала себя кулаком в грудь, в область солнечного сплетения.

– И передаются не через гены, Максим. А через тишину. Через то, о чём в семье решают молчать.

Она сделала паузу, давая словам повиснуть в пропитанном табачным дымом и грустью воздухе.

– Твоя мама, молчит о том, как ей было одиноко в тени такого отца. Я молчу о многом. А ты? О чём молчишь ты, носитель его имени?

Она не ждала ответа. Прошла мимо него, едва коснувшись плечом его руки. И запах – не духи, что-то более горькое и стойкое, вроде полыни или сушёного корня – остался с ним.

В ту ночь Максиму впервые приснилась не смерть деда. Ему приснилась дача. Та самая, Ларисина, куда он в детстве приезжал на лето. Во сне он стоял перед её домом, а все окна были зеркальными. И в них отражался не он, а кто-то другой – похожий, но старше, с глазами, полыми, как у старых кукол. Он проснулся с сухостью во рту и чётким, необъяснимым решением: ему нужно туда поехать. Не затем, чтобы что-то вспомнить. Чтобы что-то понять.

Через неделю он позвонил.

– Тётя Лариса, привет. Это Максим. У вас, случайно, не остались мои старые коньки? Собираюсь разобрать хлам на балконе, мама говорила, они могли быть у вас. Голос на том конце провода был тёплым, почти обыденным.

– Максимка! Какие коньки, милый, я всё давно раздала. Но ты знаешь, как раз кстати. У меня забор покосился после зимы, а мужиков рукотворных в семье, кроме тебя, не осталось. Не спасёшь одинокую тётку от краха владений?

Она говорила шутливо, но в интонации была та же самая, что и в кабинете – лёгкая, едва уловимая проверка. Сможет ли он сказать «нет»? Будет ли он, как все, отмахиваться?

– Конечно, – сказал он, и его собственный голос показался ему чужим. – В субботу подъеду.

Он положил трубку и долго смотрел в окно. Он не искал коньки. Он искал ключ. И смутное, ледяное чувство подсказывало ему, что тётя Лариса только что добровольно протянула ему этот ключ. Оставалось понять – от какой двери.

Глава 2. Границы владений.

Суббота встретила его неярким, рассеянным светом. Дорога на дачу петляла среди уже тронутых первой летней пылью полей. Максим вёл машину, и в такт стуку колёс по стыкам бетонки в голове звучал её вчерашний голос: «Спасёшь одинокую тётку от краха владений?» Фраза казалась шуткой, но теперь, в утренней тишине, обнажала свой второй слой. Владения. Не просто участок с забором. Территория. Её территория.

Дача Максима Геннадьевича, завещанная Ларисе, стояла на отшибе, у самого леса. Неподалёку теснились стандартные шесть соток с алюминиевыми мангалами и пластиковыми гномами. Её же участок был другим. Высокий, глухой забор из тёмного дерева, старый, но ухоженный. Калитка была открыта.

Он заглушил двигатель и вышел. Воздух здесь был прохладнее, пахло хвоей, влажной землей и… тишиной. Не просто отсутствием звука, а плотной, поглощающей всё лишнее субстанцией. Из-за забора доносился ровный, методичный стук – топор о колоду.

Он вошел. Первое, что он увидел – не дом, а её. Лариса стояла спиной к нему, в простых мужских защитных брюках и серой футболке, занесла топор над головой и точным, сильным движением расколола толстое полено. Мускулы на её спине и плечах играли под тканью без лишнего напряжения. Это была работа, отточенная до автоматизма. Она не была хрупкой дачницей. Она была хозяйкой, входящей в контакт со своей землёй на уровне физической силы.

Она почувствовала его взгляд, обернулась, не выпуская топора. На лице не было улыбки, лишь лёгкое, деловое оживление.

– Точно по расписанию, – сказала она, и голос её, чуть хриплый от напряжения, прозвучал на этой тишине, как колокол. – Молодец. Иди, инструмент в сарае. Начинай с той стороны, где к лесу клонится.

Ни «привет», ни «как доехал». Чёткая инструкция. Она протянула руку, указывая направление, и на миг он снова почувствовал себя тем самым мальчиком, которого отправляют «за полезным делом».

Работа была тяжёлой. Столбы покосились капитально, бетонные основания треснули. Он копал, выкорчёвывал старые колья, чувствуя, как солнце припекает всё сильнее, а рубашка прилипает к спине. Он сознательно не оглядывался, но кожей чувствовал её присутствие. Она не стояла над душой. Она занималась своим: то подвязывала помидоры, то пилила сухую ветку, то просто сидела на крыльце с книгой. Но он знал – она наблюдает. Её внимание было физическим, как луч тепловизора.

Около полудня она принесла ему кувшин с водой и стакан.

– Пей. Не геройствуй.

Вода была ледяной, с мятой и тонким, горьковатым привкусом – возможно, полыни. Он пил жадно, а она стояла рядом, вытирая руки о брюки, и смотрела на его шею, на катящиеся капли пота.

– Похож, – произнесла она вдруг, задумчиво.

– На кого? – выдохнул он, оторвавшись от стакана.

– На него. В молодости. Та же посадка головы, когда устаёт. Тот же упрямый угол подбородка. Гены – странная штука. Они прорастают, как сорняк, в самых неожиданных местах. Она говорила о деде, но в её словах не было ностальгии. Было напряжённое изучение. Как будто она рассматривала живой экспонат, подтверждающий её теорию.

Позже, когда солнце начало клониться, и тени стали длинными и острыми, она подошла вплотную. Он копал яму для нового столба.

– Дай-ка, – она взяла у него лопату. Её пальцы снова коснулись его, на этот момент дольше, и он снова отметил про себя эту черту: её прикосновения всегда были целевыми, но граничили с интимными. Она ткнула лопатой в землю.

– Здесь корни старые, сети. Нужно подрубить глубже. Иначе всё вылезет снова. Понимаешь?

Она посмотрела ему прямо в глаза. И в её взгляде было не просто указание по поводу забора. Это был метафорический урок. «Корни старые, сети. Нужно подрубить глубже. Иначе вылезет».

– Понимаю, – кивнул он, и это была правда. Он понимал слишком много.

К вечеру основная работа была сделана. Он стоял, разминая онемевшие руки, глядя на ряд новых, пока ещё голых столбов, торчащих из земли, как частокол. Они отмечали границу. Новую. Его работу.

– Всё, – сказал он, подходя к крыльцу, где она мыла руки под уличным краном. Она выпрямилась, вытерла ладони о бёдра. На её футболке проступили тёмные пятна пота. Она казалась уставшей, земной, человечной. И от этого – ещё более непонятной.

– Спасибо, – сказала она просто. Потом взглянула на небо, где зажигались первые звёзды. – Но сейчас уже поздно ехать. Дорога тёмная, лесная. Останешься. Я уже баню истопила. Смой пот, а там видно будет.

Это не было предложением. Это было решением, принятым за него. Точно таким же тоном, каким она давала инструкции по забору.