Новогодняя надежда

Артём Захаров

Новогодняя надежда

Лиза

Ой, ребята, расскажу вам про ту зиму!

Такая холодина была – жуть! Мороз аж до костей пробирал. А солнце? Спряталось за тучами и напрочь забыло, что мы здесь, в Колпино, ждём хоть каплю света. Совсем не показывалось! А вьюга бесилась, злилась на весь мир и швыряла снег нам прямо в окна. Выглянешь в окно – и ничегошеньки не видно, только белое-белое всё! Машин не разглядеть, людей – тоже. Одни сугробы, как спящие медведи, разлеглись по всему району. Как вспомню, мурашки сразу по коже, будто кто-то водит пальцем по позвоночнику!

Мы тогда жили на бульваре Прокудина-Горского. На пятом этаже и без лифта, представляете? Каждый день – как восхождение на Эверест: пять пролётов, сто тридцать две ступеньки (я их считала, когда скучно было), и всё это – с рюкзаком, полным учебников, которые, казалось, специально делали тяжелее, чтобы дети сразу понимали, каково по жизни взрослым.

Но знаете что? Наши окна выходили прямо на суперский парк Белого движения! Летом деревья там шептались над тропинками, цветы распускались, словно их раскрасили акварелью, а воздух пах утренней росой. Мы с соседскими ребятами вечно играли в прятки. Я всегда пряталась за кустами боярышника. Они были такими густыми, что даже мама меня не находила. Но Сашка Бочаров… Он всегда знал, где я пряталась. Не потому что подглядывал, когда все разбегались, а потому что мы с ним были, как два карандаша из одного пенала.

А ещё у меня была лучшая подруга Светка. Мы с ней придумали гениальную традицию: после школы бегали по подъездам и звонили в домофон всем подряд. Сначала орали: «Пицца!», потом – «Курьер!», а в третий раз вообще молчали, только прислушивались, как соседи ворчат в трубку. А потом с визгом убегали! Вот умора!

Однажды тётя Нина с первого этажа так разозлилась, что швырнула в нас тапком! Не попала, но мы потом хохотали до слёз – животы кололо, как после марафона. А через неделю я видела, как она улыбалась, когда мы мимо проходили во дворе. Значит, не злилась она всерьёз. Просто играла роль строгой тёти.

Жаль, что Светка переехала, и больше не с кем вытворять такие глупости. Некому сказать: «Давай рискнём!».

В общем, к чему это я?

Вы не поверите, какой ужас со мной случился двадцать пятого декабря!

Приползла я из музыкалки – злая как собака, готова была укусить кого угодно! Руки дрожали, а в голове крутились столь плохие мысли, что даже повторять стыдно. Сольфеджио – это не урок, а просто кошмар какой-то, настоящая пыточная! Сидишь, нотные закорючки выводишь: то линеечки кривые, то ноты сами прыгают на соседние строки, то штильки встают задом наперёд. Наша учительница, Марья Петровна, так и придиралась – хоть плачь:

Здесь не так написано! Тут ошибка! А здесь вообще позорище!

Её голос скрипел, как старая дверная пружина, и действовал на нервы. Каждый раз, когда она тыкала пальцем в мою тетрадь, казалось, она видит не ошибки, а то, что я не такая, как все. Что я стараюсь, но никак не могу.

А еда в музыкалке? Фу! Серая бурда с комочками, будто её выгребли из помойного ведра и подогрели для вида. Даже запах вызывал у меня тошноту.

Когда я прибежала домой, навалила себе гречки с мясом – ну просто гора, как в лагере на обед. Чуть тарелку не проглотила!

Мама аж подскочила:

Лиз, ты хоть жуёшь?

А я что, жую? Да я глотаю! Когда голодная, как волк, можешь съесть слона целиком и не подавиться!

Папа сидел за столом напротив в дурацком чёрном костюме. Он его ненавидел, но надевал, когда мама просила – обычно на какие-то открытия галерей или встречи с «важными людьми». Галстук затянут так, будто его вели на каторгу! Сидел, читал в телефоне что-то про машины – ну какая скука! Лучше бы в танчики играл, как дядя Витя, честное слово!

Съела я последнюю ложку – и в животе так тепло стало, вы не представляете! Словно маленький котёнок там устроился и мурлычет! Как же классно поесть после тяжёлого дня, просто рай!

Всё, наелась! – сказала я.

Сунула в рот барбариску (бабушка нам целый мешок привезла, я их обожаю!), швырнула тарелку в раковину и бегом в свою комнату!

Прыг-скок, прыг-скок, аж пятки сверкают!

Лизочка, ты ничего не забыла? – спросил папа.

Я развернулась и замерла. В голове тысяча мыслей пронеслась в одно мгновение:

А вдруг родители проверили дневник?

А вдруг было родительское собрание, и учителя ругали меня за пропуск контрольных?

А вдруг Тамара Петровна звонила с жалобами на тройки по биологии?

А вдруг…

Но папа лишь кивнул в сторону мойки.

Фух, от сердца отлегло!

Посуду? – спросила я.

Посуду, – сказал папа.

Ну вот, а я испугалась! Думала, опять будут читать нотации и в угол поставят! В общем, навоображала себе всякого, как всегда.

Посуду так посуду – делов-то…

Хотя нет, делов-то как раз много!

В раковине высилась такая гора – настоящий Эверест! И вся – моя! Миска из-под риса, который засох ещё вчера (ну да, собиралась я помыть, но как-то не сложилось). Кружки с коричневыми ободками – следы моих чаёвничаний перед школой. Тарелка с крошками от печенья, которое я тайком уминала ночью, пока родители спали. И теперь ещё эта гречка!

Родители свою посуду, конечно же, убрали. Или просто сюда подкинули – кто их разберёт.

Внутри у меня закипело от злости. Я так разозлилась, что скребла ложкой по тарелке, словно она виновата во всех моих бедах. Швырнула губку в раковину – бряк! – точно это была не губка, а мой крик. Выдавила тонну моющего средства, как будто это яд для всех моих обидчиков.

Кран открыла на полную – и понеслось! Вода брызнула во все стороны, как из пожарного шланга. Моя любимая футболка с Лило и Стичем насквозь промокла. Даже волосы каким-то чудом намочила!

Класс, просто супер… – сказала я.

Теперь ещё и переодеваться придётся.

Пришлось срочно убавить воду, а то дядя Антон, живущий снизу, точно устроил бы мне взбучку. Один раз мы его уже случайно затопили. А он – важная шишка в мэрии, его все вокруг боялись и уважали. Хотя, если честно, дядька-то нормальный: иногда даже конфеты давал, когда мы встречались на лестнице.

Почему я одна должна драить тарелки? – спросила я.

Потому что сегодня мы идём в ресторан. Там за нас это сделают другие люди, – сказал папа.

Рис в миске… Он как будто из бетона сделан! Прилип ко дну, как старая жвачка на школьной парте. Как я его ни тёрла, ни скребла – ничего не помогало. А губка – бах! – и расползлась прямо в руках, как мокрый лист бумаги. Осталась только тряпочка да жалкий комочек поролона.

Ну вот, теперь ещё и новую губку просить придётся.

А мама скажет: «Опять? Ты что, её ешь?».

Просто замечательно…

Мама вошла на кухню, как всегда элегантная – в обтягивающем красном платье, с аккуратно подведёнными глазами. Встала в дверях, словно актриса на сцене перед финальной репликой. Всё внимание приковала к себе.

Всё равно несправедливо… – сказала я.

Почему же? – спросила мама.

Она приподняла бровь – ту самую, что всегда поднималась, когда она ждала от меня «логичного объяснения», а не «детских капризов».

Потому что это эксплуа-тита-ция детского труда. Вот что это. Эксплуатитация! – сказала я.

Папа так захохотал, что чай чуть не вылился у него обратно через нос:

Эксплуатация, отличница ты наша! Возьми-ка лучше новую губку.

Где?

В нижнем ящике, где же ещё!

За окном вдруг стало так тихо, будто весь мир без видимой причины замер. Метель улеглась, оставив после себя хрустальную тишину. Снег на улицах сверкал, словно кто-то рассыпал там настоящие алмазы. Красиво, конечно, но мне-то что с того? У меня тут посуда немытая!

Стрельцовы написали, что заедут за нами через пять минут, – сказал папа.

Что?! Я ещё даже не начала краситься!

Мама чуть не подпрыгнула от новости. Её руки задрожали, а тушь едва не расплескалась на блузку. Я тихо хихикнула, но вовремя сдержалась – не до смеха сейчас.

Тогда поторопись, а то опоздаешь, и тебя тоже заставят мыть кастрюли, – сказала я.

Папа бросил на меня осуждающий взгляд, а я нарочно звякнула тарелками, чтобы вида не подать. Мама закатила глаза, одной рукой торопливо нанося помаду, а другой поправляя серёжку. При этом она умудрялась ещё и телефон в руках держать! Как у неё это получалось, ума не приложу, честное слово.

Милая, мы тебя не заставляем. Ты знаешь, у нас так заведено: каждый прибирает за собой после еды, – сказала мама.

Знаю, знаю… Дурацкое правило…

Я швырнула губку в раковину – и опять брызги на футболку! Папа рассмеялся, поглядывая на часы, а я только фыркнула в ответ. Ну и ладно, пусть смеётся. Зато посуда будет чистая, а это – главное, хоть и не самое весёлое занятие на свете.

Вот вырастешь и будешь поступать в своём доме, как душе угодно, – сказала мама.

Я тут же размечталась о своём будущем царстве – без этой противной горы тарелок, без надоевших «помой за собой»! Ух, заживу как королева!

Первым же указом отменю всю посуду. Навсегда, – сказала я.

А готовить ты как собираешься? – спросил папа.

Нет, лучше найму… Как её?

Кого?

Ну эту… кухонную… посудомойку!

Домработницу, что ли? – спросила мама.

Точно! Вот её найму! Пусть готовит каждый день, накрывает на стол и моет противные тарелки. А я буду валяться на диване и смотреть мультики!

Я гордо положила чистую миску на сушилку – типа вот я какая молодец – и потянулась к пульту от телика, чтобы включить канал Disney.

Куда мокрыми руками?! – сказала мама.

Ой-ой-ой, как мне стыдно стало! Щеки загорелись, будто я их краской красной намазала. Заёрзала неловко, опустила глаза в пол.

Ничего-ничего, вот уйдут родители, улягусь на диванчик и посмотрю, сколько захочу!

Смотри, какая бизнес-леди растёт, Юль! Копия тебя, – сказал папа.

Он подмигнул маме, еле сдерживая смех.

Главное, чтобы убиралась лучше, чем папочка, – сказала мама.

Она кивнула на его начищенные до блеска ботинки, возле которых до сих пор валялись утренние хлебные крошки, словно специально устроившись там на ночлег.

Эй, я здесь вообще-то тебя жду! – сказал папа.

Он сделал вид, что обиделся, но его выдала предательская улыбка.

Минутку, ещё одну минутку…

Мама прикусила губу и умчалась обратно в прихожую, как ракета. Она с таким азартом красила ресницы, что её отражение в зеркале аж кривилось от усердия. Тушь летала в воздухе, будто фейерверк, и я невольно хихикнула!

Папа тем временем засунул руки в карманы брюк и прилип лбом к холодному стеклу. Что-то там его так зацепило, что он даже не заметил, как я на него кошусь. Ну и ладно, пусть смотрит. А я пока посуду домою. Всё равно королевство без грязной посуды меня ждёт! И никаких тарелок, никаких ложек – только мультики и диван! Ура!

Сашка Бочаров снова на качелях один-одинёшенек. Такими темпами его заметёт с концами, – сказал папа.

Всего пару недель прошло. Чего ты хочешь от ребёнка? – сказала мама.

Её голос донёсся из прихожей вместе с ароматом духов – сладким, как начищенный мандарин на праздничном столе.

Ничего, просто сердце за него болит.

Ты бы тоже поник, если бы в таком возрасте твои родители погибли.

Губка в моих руках вдруг взбрыкнула – плюх! – и выплеснула воду на только что вымытый пол.

Мам!!!

Юль, ну ты чего? – сказал папа.

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло беспокойство, тревога. Та самая, что бывает, когда ты случайно задеваешь то, что больно не тебе, а другому человеку.

Ой, прости, доченька. Совсем заболталась из-за спешки, – сказала мама.

Она вернулась на кухню, нервно поправляя причёску. Папа подмигнул мне, будто мы были в заговоре:

Не обращай на неё внимания. Она порой может ляпнуть всякое.

Я опустила глаза на мокрые руки. Пальцы всё ещё дрожали от маминых слов, что повисли в воздухе, как пар над кипятком. А потом тоже посмотрела в окно.

Сашка раскачивался всё выше и выше, стремясь дотянуться до самых туч. Будто хотел улететь подальше от всех проблем, которые разом свалились на него этой зимой. Шапка сползла на затылок, а лицо… лицо было таким пустым, как страница в тетради, которую ты не можешь заполнить, потому что буквы не слушаются.

Папа присел на край стола, скрестил руки и начал постукивать пальцами по локтю. Я знала этот жест – он всегда так делал, когда волновался.

Лиз, ты лучше скажи, как там Саша? Ты же с ним часто общаешься, – спросила мама.

Я провела влажной ладонью по лбу, оставляя тёмный след, и почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Не чаще, чем с другими… Так, гуляем иногда, в прятки играем.

И как он? – спросил папа.

Он наклонился вперёд, и его глаза прищурились так, как всегда бывало, когда дело касалось чего-то серьёзного.

Да нормально, не жалуется… Не знаю…

Я пожала плечами, наблюдая за каплями, медленно стекающими по чашке. Они оставляли за собой тонкие дорожки – как слёзы, которые никто не видел, кроме меня.

Папа вздохнул и задумчиво провёл рукой по щетине.

Будь с ним помягче, ладно? После переезда к бабушке с дедушкой ему наверняка нелегко пришлось. Просто он этого не показывает.

Я вдруг подумала: а ведь правда. Сашка никогда не жалуется, никому не изливает душу. Всегда улыбается, хотя, может, внутри у него всё не так уж и хорошо.

Я и так со всеми мягкая, как зефирка, – сказала я.

Как зефирка? Ты слышала, Юль? – сказал папа.

Он так высоко поднял брови, что те почти целиком спрятались под его чёлкой. Обернулся к коридору, явно ожидая, что мама оценит его остроумие. Но она не оценила:

Ага, смешно.

Вы мне не верите? – спросила я.

Отец рассмеялся, достал телефон из кармана и покачал головой, глядя на меня с хитрой улыбкой:

Зефирка, которая поставила синяк Марату.

Какой синяк?!

Я аж подпрыгнула от удивления. Тарелка выскользнула из рук и с грохотом приземлилась в раковине, чудом не разбившись на тысячу осколков.

Вода разлетелась во все стороны.

Опять!

Это случайно вышло! Мы всего лишь в снежки играли! – сказала я.

Я размахивала руками так активно, что капли воды летели по кухне, как брызги из аквариума, когда кошка решает, что пора устроить цунами. Одна даже попала на холодильник – оставила мокрый след на фото с летнего лагеря, где мы последний раз виделись со Светкой.

А его родители рассказали нам другую историю…

Папа демонстративно открыл мессенджер на телефоне, делая вид, что читает сообщения. Но я знала, что он просто дразнится.

Ну кто виноват, что на Рождество всё замёрзло, и снежки превратились в лёд? – спросила я.

Я скрестила руки на груди, чувствуя, как щёки становятся горячими, как печка после того, как бабушка затопила баню. И тут до меня дошло: руки всё ещё мокрые и в пене! Капли воды стекали по локтям, оставляя следы на футболке – прямо на Стиче.

Папа отложил телефон и приподнял руки, как будто сдаваясь:

Угомонись, зефирка! А то ещё нам с мамой фингал поставишь.

Он подмигнул, пытаясь скрыть улыбку, но она всё равно прорвалась – тёплая, знакомая, как запах свежего хлеба.

Жар от негодования разливался по всему лицу, а сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть и убежать к Сашке на качели.

Вам в ресторан не пора? Что-то вы задержались.

Да, ты права.

Папа вздохнул и в сотый раз поправил галстук, который, казалось, жил своей жизнью и всё норовил съехать набок. В его глазах ещё плясали озорные искорки, но теперь к ним присоединилась лёгкая тревога.

Я мысленно поклялась себе: никогда, никогда больше не давать ему поводов для таких подколок!

Юль, они подъезжают! – сказал папа.

Я почти готова, Паш!

Мамин голос звучал напряжённо, словно она говорила, зажав между зубами целую горстку шпилек, пытаясь при этом сделать причёску, которая должна «произвести впечатление».

Папа тяжело вздохнул и повернулся ко мне, став вдруг серьёзным как никогда:

Мы вернёмся поздно, не жди нас.

Хорошо.

Твой телефон где?

Как обычно – на столе.

Я ткнула пальцем в сторону своей комнаты, где старенький самсунг валялся на кровати, заваленной учебниками, тетрадками и мягкими игрушками (в основном зайцами, которых я собираю с трёх лет).

Если что, звони без раздумий, хорошо? – сказал папа.

Его голос вдруг стал таким тихим, таким настоящим, что я даже немного поёжилась.

Конечно.

Я улыбнулась, и он ответил мне тем же.

Сама никуда не собираешься? Гулять? К Наташе в гости?

Не, останусь дома – домашки много задали.

Я вздохнула, изображая из себя самую прилежную ученицу, хотя в голове крутились совсем другие планы (телевизор, я иду!).

Домашки?

Его брови взлетели так высоко, что снова спрятались под чёлкой.

Да эта русичка всему классу впаяла…

Что и кто вам впаял?! – спросила мама из прихожей.

Я говорю, читать много… К изложению готовиться…

Мой голос внезапно стал тонким. Я сама себя не узнала – как у первоклашки, которой только что влетело от учительницы за пропущенный урок. Внутри всё сжалось от страха: а вдруг они догадаются?

Ведь никакой домашки не задали.

Хи-хи.

Папа закрыл глаза и с облегчением выдохнул. Его плечи опустились, будто с них сняли тяжеленную штангу.

На этот раз пронесло, – сказал он.

Я еле-еле сдержала смех, стараясь выглядеть максимально невинной.

Юль, ну ты где? – спросил папа.

Я тут, я тут! Обуваемся и вылетаем. Ты готов?

Мама в очередной раз вернулась на кухню, полностью одетая, с одной туфлей в руках и помадой, чуть размазанной в уголке губ.

Ты смеёшься, что ли? – спросил папа.

Ну, пошли тогда. Тебя теперь ждём!

А я осталась на кухне, думая о том, как же здорово будет, когда они наконец уйдут и я смогу заняться своими делами! Хотя, признаться честно, иногда мне всё-таки становилось немного одиноко без родителей. Но об этом я старалась об этом не думать.

Хорошо вам провести время в ресторане без любимой дочери. Наесться всяких противных осьминогов и лопнуть! – сказала я.

Папа поправил воротник куртки и бросил через плечо с хитрой улыбкой:

Не смотри на меня – это в тебя она такая.

Мама, ловко завязывая шерстяной шарф, рассмеялась, и её смех, словно тёплый ветерок, наполнил квартиру уютом.

Ну конечно, в меня! Твои гены дают о себе знать.

Я с последним усилием домыла кастрюлю. Вода бурлила, смывая последние следы гречки, а я представляла, как посуда наконец-то сдаётся, поднимая белый флаг.

Всё, капитулируй, посуда! Сегодня победа за мной.

Молодец, зефирка! – сказал папа.

Я потянулась за пушистым полотенцем, которое пахло морозом и свежестью, словно принесло с собой кусочек зимней сказки. Родители уже стояли на пороге – такие счастливые, такие родные, что у меня на мгновение защемило в груди, как будто сердце вдруг стало слишком большим для грудной клетки.

Стало так грустно, что я чуть не всхлипнула.

Казалось, ещё миг – и они растворятся в снежном дне, оставив меня в одиночестве.

Но я быстро тряхнула головой, отгоняя эти мысли.

Нельзя просто так взять и расплакаться, Морозова!

Будьте осторожны на дороге, – сказала я.

И я вдруг поняла, стоя в прихожей рядом с ними, что мне так не хочется их отпускать, просто жуть. Мы бы сделали попкорн, включили какой-нибудь классный фильм и валялись втроём на диване. Так классно было бы провести вечер вместе всей семьёй!

Внутри всё съёжилось от тоски, но я держалась.

Обязательно! – сказал папа.

Он потрепал меня по голове, и его большая, тёплая рука задержалась на макушке чуть дольше обычного, словно пытаясь передать мне частичку тепла.

И не забудь про уроки, зефирка.

Конечно, пап.

Ужин в холодильнике – макароны с сыром и салат… И ещё…

Слойки из «Радостного»?! – спросила я.

Я замерла, чувствуя, как сердце заколотилось где-то в горле.

С вишней, – сказала мама.

Я не смогла сдержать восторженного писка и чуть не подпрыгнула до потолка:

Когда вы успели?

По дороге с работы заехали. Специально для тебя, – сказал папа.

Спасибо, спасибо, спасибо!

Я захлопала в ладоши и мигом умчалась на кухню, чуть не споткнувшись о собственные ноги.

Вот и след её простыл… – сказала мама.

Она открыла входную дверь, и в квартиру ворвался холодный декабрьский воздух, пахнущий снегом, лютым морозом и выхлопными газами.

Милая, мы пошли! – сказала папа.

Хорошо!

Дверь закрылась с мягким щелчком, и квартира вмиг наполнилась пронизывающей тишиной – не пустой, а такой, в которой слышно, как тикают часы и капает вода из-под крана.

Я бросилась к холодильнику, распахнула дверцу и достала слойки – тёплые, румяные, с вишнёвой начинкой, которая чуть сочилась сквозь тесто. Мои пальцы дрожали от нетерпения, но я притормозила. Подошла к окну и наблюдала, как родители выходили из подъезда. Как к дому подъезжала машина Стрельцовых, которые для меня как родные дядя и тётя. Как мама с папой сели в неё. Их фигуры постепенно растворились в снежном тумане, а я всё стояла и смотрела, чувствуя, как сердце наполняется теплом.

Потому что люблю их.

Как бы ни было сложно.

Вдалеке на качелях всё так же одиноко качался Саша. Он сидел, опустив голову, будто держал на себе весь снег, что падал во дворе. Ветер гулял по пустой площадке, шевелил его волосы, и мне вдруг стало не по себе – словно я смотрю не на мальчика, а на тень того, кем он когда-то был.

Глядя на него, я поняла, как мне повезло. У меня была мама, которая кричала из прихожей с шпильками во рту. Папа, который дразнил меня «зефиркой». Слойки с вишней, ещё тёплые, как будто их только что вынули из печки.

Я прижала слойки к груди.

Позже я пойму: это пахло тем, чего у Саши больше не было.

Пахло домом.

Его родителей не стало. Теперь он совсем один.

Грусть накатила волной. Но вместе с ней в голове родилась идея – не как в учебнике, не как в мультике, а настоящая, живая, как искра в глазах, когда ты впервые решаешь: я могу сделать это.

Я могла бы помочь ему, могла бы сделать что-то хорошее.

Спрятав выпечку обратно в холодильник, я помчалась в свою комнату. Включила компьютер, села за стол и открыла браузер. Сердце билось не от переживаний, а от надежды. Потому что теперь этот вечер будет наполнен не только мультиками, но и важным делом – тем, что может сделать кого-то чуточку счастливее.

Даже если этот кто-то – мой лучший друг, который перестал верить в чудеса.

Саша

Снег шёл