Хроники Загадочных Миров Мёртвые лгут голосами живых

Артём Шаповалов

Хроники Загадочных Миров Мёртвые лгут голосами живых

Хроника первая

Из автобиографии начальника столичной городской гвардии Эмилона Брахоба «Верное служение обществу».

Раса чакри.

Погоня бывает приятной, только если ты преследуешь, а не тебя.

Когда я служил рядовым городским гвардейцем мы с напарниками часто по пьянке

гонялись размахивая оружием за толпой горожан, от ужаса визжащих и роняющих перья во все стороны,

уже во время погони мы забывали причину того, почему мы гнались именно за этими горожанами.

Это не имело значения, нам нравился сам процесс, мы наслаждались упоительным охотничьим азартом и весёлым пьяным куражом.

Крыши Нижнего города встретили его запахом тухлой рыбы и жасмина очень странная, тошнотворная смесь, к которой Нарак так и не смог привыкнуть за восемь десятков лет, что он живёт в Моргистрау. В этом мегаполисе вообще всё было смешано до невозможности: благородство с уродством, красота с подлостью, искренность с нищетой. И запахи здесь вели себя так же неприлично, как и обитатели города соединялись в союзы, о которых приличные ароматы даже помыслить не могли.

Он бежал, и камни под старыми башмаками были ещё тёплыми после лучей дневной звезды, хотя ночь уже давно вступила в свои права. В этом тоже чувствовалась какая-то космическая несправедливость: светило давно покинуло небо, а его ласка ещё жила в мёртвых камнях, словно память о поцелуе, пережившая самого любовника.

Внизу, в разветвлённом лабиринте переулков, зажглись огни. Слишком ровные, слишком быстрые. Они двигались синхронно, пятернёй светляков, прочёсывающих квартал. Сердце кольнуло где-то под самым горлом, не страх даже, а усталость загоняемой добычи. Усталость от того, что в который раз приходится доказывать своё право на существование тем, кто считает себя судьями. Гонорар за ту песнь, за ту самую, что он сложил о дочери аристократ-губернатора, был хорош. Но расплачиваться жизнью за несколько похабных строк, пусть и самых оригинальных в его жизни, казалось чрезмерной платой. Впрочем, такова участь всех поэтов: мир готов платить за остроту пера, но редко прощает её.

Он спрыгнул с балкона, осыпав труху сгнивших перил, и замер. Они уже были здесь, все пятеро. Толпой стояли в арке, ведущей во внутренний двор, и свет от их переполненных Силой кристаллов вырывал из темноты лица: гладкие, лишённые растительности, с глазами, в которых не было белков, лишь сплошная темень, отражающая пламя. Проклятые круханийцы. Иногда Нараку казалось, что они не настоящие вовсе, а некая ошибка природы, созданная специально для того, чтобы портить жизнь тем, кто умеет ею наслаждаться. Один из них, широкоплечий, с пальцами, унизанными тяжёлыми перстнями, сжал свой камень. Воздух вокруг его ладони поплыл, нагреваясь, и Нарак бросился в сторону за миг до того, как каменная кладка за его спиной взорвалась фонтаном каменной крошки и пламени. Жар лизнул затылок, и в этом мимолётном прикосновении смерти было что-то почти интимное, как у пощёчины, которую ты заслужил, но никак не ожидал получить именно сейчас.