Время между программой "Время"

Арника

Время между программой "Время"

Хитрая кастрюля

Я вам так скажу: если у вас есть старшая сестра, то ваша жизнь полна приключений. А если у вас две старшие сестры, то ваша жизнь полна приключений, за которые потом очень больно стоять в углу.

Меня зовут Паша, и я младший. Ленка — она самая старшая, ей двенадцать, и она у нас командир. Светка — ей десять, она зам по особо опасным поручениям. А я в этой банде просто рядовой, и меня берут в дело только потому, что у меня самые тонкие пальцы и я не грохаю крышками.

История эта случилась в ноябре, когда мама сделала «стратегический запас». Это значит, что наш погреб на три месяца превратился в филиал продовольственного склада. Там стояли банки с огурцами, помидорами, каким-то жутко полезным лечо, которое я терпеть не мог, и варенье. Но всё это была ерунда, маскировка. Главным сокровищем, «Шедевром», ради которого стоило жить, была трёхлитровая алюминиевая кастрюля со сгущёнкой.

Мама варила её сама. Банку со сгущёнкой она ставила в скороварку, и та пыхтела там четыре часа. Получалась не просто сгущёнка, а тягучая, коричневая, благородная масса, похожая на ириски, только в сто раз вкуснее. Хранилась она в этой огромной кастрюле, накрытой обычной тарелкой, потому что нормальных крышек на всё не хватало.

Проблема была в том, что кастрюля — стратегический объект. Просто так к ней было не подобраться. Мама выдавала сгущёнку строго по праздникам и микроскопическими дозами. Но, как сказала Ленка, «ожирение нам не грозит, а унижение мы терпеть не обязаны».

План родился в голове у Ленки моментально. Идея была проста, как всё гениальное. В доме не хватало не только крышек, но и посуды. Ложки были наперечёт. Взять ложку незаметно, съесть сгущёнку и помыть, не оставляя следов, было невозможно. Ложка гремела, пачкалась, её надо было вылизывать до блеска, а потом ещё слушать, как мама кричит: «А почему у нас опять вся посуда в раковине?».

— Спички! — сказала Светка, загадочно сверкая глазами. — Они же деревянные. Облизал — и выкинул! Это алиби!

С этого дня началась операция «Сладкая смерть». Мы разработали график. Днем в подвал не полезешь — папа там хранит соленья и периодически шарится за картошкой. Мы ждали, когда стемнеет и когда родители усаживались смотреть программу «Время». Диктор начинал говорить про съезды и комбайны, и мы знали — у нас есть ровно сорок минут.

Мы спускались в погреб гуськом. Ленка держала свечку, которая светил еле-еле, оранжевым дохлым светом, потому что батарейки уже «подышали» в пульте от телевизора. Погреб пах сыростью и укропом. В углу, на деревянном щите, чтобы не заржавела, стояла Она. Алюминиевая богиня.

Тарелка снималась с противным скрипом. В нос ударял сладчайший аромат. Я доставал из кармана коробок спичек. Спичка — это вам не ложка. Много ей не зачерпнёшь. Требовалась ювелирная работа. Мы макали серной головкой в гущу, наматывали тянучку на палочку и отправляли в рот. Вкус был неземной! Иногда попадались кристаллики сахара, они похрустывали на зубах. Светка как-то второпях макнула спичку той стороной, где сера, и потом плевалась и говорила, что это похоже на шоколад с бензином.

Улик мы не оставляли. Использованные спички Ленка заворачивала в обрывок газеты и уносила с собой, чтобы выкинуть в печку на улице. Конспирация была — Джеймс Бонд отдыхает.

За неделю мы съели примерно треть кастрюли. Идиллия. Но, как говорит мой папа, любой идеальный механизм ломает человеческая жадность.

В тот злополучный четверг Ленка заболела ангиной и сидела дома. Мы со Светкой действовали вдвоем. Мы добрались до кастрюли, но Светке показалось, что я съел больше. Мы начали толкаться. В темноте, при свете дохлой свечи, мы пытались одновременно зачерпнуть сгущёнку, и тут моя спичка обломилась.

— Доставай! — зашипела Светка.

— Не видно ничего! — прошипел я в ответ, ковыряясь в густой массе пальцем.

— Дурак, оставь, завтра достанем, они железные, не портятся! Мама в подвал только в субботу полезет!

И мы, два наивных идиота, оставили две обломанные спички плавать в толще сгущённого моря.

Возмездие настигло нас в субботу утром. Мы втроём мирно рисовали на обоях в коридоре, когда на пороге раздался мамин голос. Это был не обычный голос. Это был голос, от которого у папы в гараже сработала сигнализация.

— ПА-ШААА! ЛЕ-НААА! СВЕ-ТААА!

Мы вышли. Мама стояла на пороге кухни, держа в одной руке алюминиевую кастрюлю, а в другой — пинцет. В пинцете была зажата склизкая, вся в коричневом, спичка.

— ЭТО ЧТО?! — спросила мама таким тоном, будто мы не спичку в сгущёнку уронили, а по меньшей мере подложили бомбу в Кремль.

— Это... макаронина? — жалобно предположила Светка, и тут же поняла, что дала маху.

— Макаронина?! — взревела мама. — Вы ели сгущёнку СПИЧКАМИ?! Вы что, дикари?!

Тут до меня только дошло, как это выглядело со стороны. Люди, зачерпывающие вареную сгущёнку спичками, а не ложками — это диагноз.

Мама держала кастрюлю. Внутри, в янтарной глади, зловещим айсбергом торчал второй огрызок спички. Улика, которую не смыть.

— Вы хоть понимаете, что сера — это яд? Вы бы еще стекловаты закусили! — мамин педагогический гнев сменился медицинским страхом. Нас по очереди осмотрели языки (у Светки он был немного желтый, но она сказала, что это от фломастера).

Дальше было следствие с пристрастием. Папа ржал в углу, прикрываясь газетой, и предательски икал от смеха, но когда мама на него шикнула, он сделал строгое лицо и сказал: «Варвары! Промышленный шпионаж в отдельно взятой семье!».

Нас лишили сладкого на месяц. Ленка, как идеолог, получила дополнительный наряд на мытье лечо-банок (а их было штук сорок, и все липкие). Светка, как главный дегустатор, чистила зубы с мылом — чтобы «дезинфицировать организм от спичечной отравы». А мне, как соучастнику с тонкими пальцами, запретили подходить к погребу ближе чем на три метра.

Вечером папа зашел к нам в комнату, вытер слезы и сказал:— Дети, ну почему спички-то? Ну взяли бы вы пару ложек, как нормальные люди…— Пап, ну ты что! — хором загалдели мы. — С любой посудой мама бы нас сразу спалила! У неё всё на учёте: одна ложка пропала — уже обыск, одна вилка не там — тревога. А если бы эта ложка, вся в сгущёнке, ещё и в раковине оказалась, — нам бы тогда совсем хана. Пожизненное лечо и никакой надежды на сладкое!— Да уж, — вздохнул папа. — Рационализаторы…

А кастрюлю мама теперь ставит на самую верхнюю полку, и мы знаем: воровать нельзя, потому что мама пообещала в следующий раз заставить нас есть этой сгущёнкой горькое лечо. А это, я вам скажу, мотивация похлеще всякого наказания спичками.

Ветер перемен

Я вам так скажу: если вы думаете, что самое страшное в детстве — это получить двойку или разбить банку с вареньем, то вы глубоко ошибаетесь. Самое страшное — это потерять варежки. Особенно когда ваша мама вяжет их сама, по ночам, при тусклой лампочке, потому что днём надо готовить, стирать и следить, чтобы Светка не подожгла шторы своим «научным экспериментом».

В те времена мы жили, как говорил папа, «в режиме строгой финансовой диеты». Зарплату в колхозе задерживали регулярно и с фантазией — то на месяц, то на два и больше. Поэтому мама освоила профессию, которая не требовала ни станка, ни начальника, ни кассы. Она стала вязальной мануфактурой в одном лице.

Каждый вечер, уложив нас спать, мама доставала огромный моток серой, колючей, но очень тёплой шерсти. Спицы мелькали, как пропеллеры, и к утру из-под них выходили то носки с пяткой «бумеранг», то варежки с резинкой, которые не сваливались даже в самой жестокой драке. Часть шла на продажу на базаре, а часть — нам, любимым. Мама говорила, что её дети никогда не будут ходить с обмороженными пальцами, даже если за окном минус сорок и коммунизм пока не построили.

К каждой зиме мы получали полный боекомплект: носки до колена и варежки, связанные с такой плотностью, что ими можно было отбиваться от хулиганов, как кастетом. Мои были тёмно-синие с белой снежинкой. Я их любил. Но, как оказалось, недостаточно сильно.

В тот день зима выдалась знатная. С утра насыпало снега по самое «не балуйся», и вся наша дворовая армия высыпала на улицу. Мы играли в царя горы, строили крепость, потом её героически обороняли, потом не менее героически сдавали и начинали всё заново. Ледовые побоища — это когда ты скользишь на коленях по утоптанному снегу, а в тебя летят ледышки, и ты орешь не от боли, а от счастья.

Я так разыгрался, что не заметил, как стемнело. И не заметил, как мои руки превратились в две красные клешни, совершенно голые.Одной варежки не было. Второй — тоже.Сначала я не поверил. Я обшарил карманы. Пальто было пустым, если не считать дырки в подкладке, трёх рублей и засохшего пряника, который я таскал на случай голодной смерти. Варежек не было нигде.Ребята разошлись по домам. Я стоял один посреди опустевшего двора, и ветер задувал мне в рукава. Паника нарастала. Прийти домой без варежек означало примерно то же самое, что прийти домой и с порога заявить: «Мама, я решил, что нам деньги не нужны, и выкинул твою зарплату в окно».

Но мороз сделал своё чёрное дело. Пальцы перестали гнуться и стали похожи на сардельки из холодильника. Я понял, что выбор невелик: либо позор, либо ампутация. Я выбрал позор.Дома меня встретил запах жареной картошки и мамин взгляд. Мама всегда смотрела сначала на трубу отопления в коридоре — там у нас была «сушилка для всего».

Шапка, шарф и варежки должны были висеть ровным строем, как солдаты на плацу.Труба была пуста. Вернее, на ней сиротливо болтался только мой шарф, и то потому, что я его просто не снимал.— Паша, — сказала мама голосом, которым обычно начинаются допросы в шпионских фильмах, — а где твои варежки?И тут мой мозг сделал то, что делает любой детский мозг в критической ситуации: он выключил инстинкт самосохранения и включил генератор идиотских отмазок.

Вариант «я их потерял» отпадал сразу — это была правда, а правда в таких случаях не работает. Вариант «их украли» — но кому нужны вязаные варежки, когда кругом все свои? Вариант «я их съел» — ну это уже для психов.И тут меня осенило. Гениальная, невероятная, кинематографическая версия.— Их сдуло ветром, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал трагически. — Прямо с рук. Порыв был такой сильный... ураган просто.Повисла пауза. Ленка, которая сидела за столом, медленно подняла голову и посмотрела на меня с выражением: «Братик, ты покойник». Светка, которая до этого рисовала в тетрадке, замерла с открытым ртом.

Даже папа, читавший газету, опустил её ровно настолько, чтобы я увидел его глаза — в них читалось профессиональное уважение к масштабу вранья.— Ветром, — повторила мама ледяным тоном. — Сдуло. С рук. Варежки, которые я вяжу резинкой два на два, чтобы они держались даже если тебя перевернуть вверх ногами и потрясти.— Ага, — прошептал я, уже понимая, что карета превратилась в тыкву. — Ураганный был ветер... локальный...— Замечательно, — мама подошла к вешалке и сняла моё пальто. — Тогда одевайся. И иди искать, где именно этот локальный ураган выплюнул твои варежки. Без них не возвращайся.И меня выставили на лестничную клетку.

На улице было темно, холодно и страшно. Двор был пуст. Я побрёл по нашим следам, которые ещё виднелись на снегу.Я искал долго. За крепостью, за горкой, за сараями, где мы прятались от девочек. Варежек не было. Я уже приготовился ночевать в подъезде и питаться тем самым засохшим пряником, как вдруг — о чудо! — в сугробе, куда я нырял головой, спасаясь от снежка, что-то синело.Они лежали там, мокрые, замёрзшие, но живые. Обе. Я схватил их, как сокровища Али-Бабы, и побежал домой.Мама открыла дверь. Я молча протянул ей добычу. Варежки капали на пол ледяной водой. Вид у них был такой, будто они пережили кораблекрушение.— Нашлись, — сказала мама без улыбки. — Там же, где ураган?— Ага, — честно ответил я. — Ветром обратно принесло. Видимо, круговой циклон.Папа в комнате издал странный звук, похожий на кашель и смех одновременно.С тех пор история о том, как ветер сдул варежки прямо с рук, стала в нашей семье легендой. Когда кто-то явно врал и нёс несусветную чушь, мама вздыхала и говорила: «Ну да, а варежки ветром сдуло». И все смеялись, кроме меня. Потому что я-то знал: ветер в тот день и правда был. В моей голове.

Белая диверсия

Я вам так скажу: поход в магазин — это не просто прогулка. Это спецоперация. Особенно когда тебе семь лет, на улице гололёд, а в кармане лежат деньги, которые мама выдала с таким лицом, будто это не мятые рубли, а государственная тайна.

В тот день всё началось с того, что дома закончился рис. Не то чтобы он прям закончился — его просто не было. Совсем. Как и денег. Мама пересчитала всё, что оставалось в конверте «до зарплаты», вздохнула так, что форточка запотела, и подозвала меня.

— Паша, — сказала она, и я сразу понял, что сейчас будет задание государственной важности, — вот деньги. Это на рис. Только на рис. Ни на что другое. Ты понял? Р-и-с. Белый такой, продолговатый. Лежит в отделе «Бакалея». Спросишь тётю Зину, она тебе взвесит. Запомнил?

— Рис, — кивнул я. — Белый. Продолговатый. Тётя Зина.

— Повтори.

— Белая тётя Зина, продолговатый рис. Взвесить и не перепутать.

Мама закатила глаза и перекрестила меня в спину. Я вышел за дверь с чувством огромной ответственности. Деньги я зажал в кулаке так, что они вспотели ещё до того, как я спустился на первый этаж.

Путь до гастронома занимал десять минут. Десять минут — это целая вечность для детского мозга. По дороге я считал ворон (их было восемь), перепрыгивал трещины в асфальте (чтобы не провалиться в лаву), и представлял, что я разведчик, который несёт секретный пакет через линию фронта. Где-то между пятой вороной и третьей трещиной слово «рис» незаметно выпало у меня из головы и укатилось в сугроб.

Я зашёл в гастроном. Там пахло хлебом, мокрыми полами и ещё чем-то неуловимо советским — смесью хозмыла и надежды. Я встал в очередь. Очередь была, как всегда, человек десять. Пока я стоял, я честно пытался вспомнить, за чем меня послали.

В голове крутилось только одно слово: «Что-то белое».

Белое — это уже хорошо. Это сужало круг поиска. Белое — это не гречка (она коричневая), не пшено (жёлтое), и не горох (зелёный, и я его терпеть не мог). Белое — это либо рис, либо сахар, либо мука, либо соль. Соль отпадала — мама не стала бы посылать меня только за солью, соль у нас ещё была, я сам видел в банке. Мука — ну, вроде тоже была. Рис? Или сахар?