Януш Вишневский.

Все мои женщины. Пробуждение



скачать книгу бесплатно

Потрогал яички. Сначала левое, потом правое. Как будто не Его: вялые, обвисшие, пустые. Как у трупа. Попробовал поднять ноги – не получилось. Попробовал еще раз – нет, не смог. Господи, неужели парализовало?! Сжал что есть силы пальцы на правом яичке – почувствовал боль и вздохнул с облегчением. Все-таки нет! Сунул два пальца в задний проход – тоже больно. «Если чувствуешь боль в заднице – значит, это точно не паралич, коллега!» – так говорил Лоренцо. Его берлинский врач вот уже на протяжении двадцати лет.

В коридоре послышались шум и голоса. Вдруг стало темно, Его окружила толпа каких-то людей. Он не видел их лиц – только неясные силуэты в льющемся из коридора свете. Они столпились вокруг его постели.

– Кто, черт вас дери, просил свет включать?! Ну кто? Вы же могли его ослепить на всю жизнь! Выжечь ему глаза на хрен! Вы что, уважаемая госпожа, инструкцию не читали? Что тут делают эти растения? Это же не послеродовая палата! Он же может словить инфекцию с этого букета тюльпанов! Убрать немедленно. Попрошу прикрыть ему глаза маской. Немедленно! И немедленно закрыть окно! Здесь вам не санаторий. Он может переохладиться и получить воспаление легких! – распоряжался кто-то по-английски, голос принадлежал мужчине.

– Я свет включила со страху. Когда он очнулся. Потому что меня как будто призрак за руку схватил! А окно открыла, потому что было очень душно. Ему так легче дышать. Цветы ему его женщина прислала, господин доктор. Она каждую неделю присылает же. Говорит – он цветочки любит. Вот я ему в вазочку цветочки-то и ставлю. А то какие ж у него радости-то, кроме цветочков? Я же об этом поляке забочусь как о сыне. А кричать-то, господин доктор, вы на пса своего кричите, если он вам позволит, – отвечал ему хриплый женский голос, тоже по-английски, с выраженным латиноамериканским акцентом.

На мгновение стало тихо. Он почувствовал прикосновение чьей-то руки в лицу – те же руки, что делали ему массаж. Он мог уловить легкий запах лаванды – наверно, от массажного масла. Глаза Он не открывал. Маска, которую Ему положили на глаза, поползла вверх. Щурясь под маской, Он видел вокруг себя силуэты людей в халатах.

– Вы меня слышите? – спросил мужской голос. – Меня зовут Дуглас Маккорник. Я невролог и веду вас как пациента с момента вашего поступления в клинику в состоянии комы. Это было больше шести месяцев назад, восемнадцатого марта, около шестнадцати сорока. Может быть, вам будет интересно узнать, что сегодня у нас двадцать второе сентября. Все это время вы находились в вегетативном состоянии после двух случаев клинической смерти. Вы помните, как вас зовут? Можете говорить? Испытываете ли в данный момент какие-то потребности?

– Зачем вы зря накричали на женщину, пан Корник? В этой палате было действительно чертовски душно. Если бы я раньше пришел в себя – сам встал бы с постели и открыл все окна! – с иронией ответил Он. – А что касается потребностей… что ж, в данный момент я испытываю очень большую и непреодолимую потребность закурить, – добавил он через секунду.

Раздался взрыв смеха и одобрительные возгласы.

Он почувствовал, как кто-то хлопает его по плечу.

– Как вас зовут? – повторил, развеселившись, Маккорник, с трудом сдерживая смех.

– Точно не так красиво, как вас, – ответил Он и назвал свое имя.

– На каком языке вы сейчас думаете? – спросил Маккорник.

– Не знаю. Вы говорите по-английски, значит, я, наверно, тоже по-английски.

– А какие языки вы еще знали шесть месяцев назад?

– Не знаю, какими владею теперь, но помню, что вообще знал английский, русский, немецкий и шведский.

– Вы уверены? А польский?

– А, да, точно. Польский я тоже знаю, но из принципа не люблю так уж этим хвастаться.

Снова раздался громкий смех. До Него долетели обрывки разговоров шепотом и хихиканье.

– Попрошу тишины! Немедленно! – скомандовал Маккорник. Он приблизился и, присев на край постели, спросил спокойно: – А сейчас не могли бы вы перестать шутить и попытаться произнести на каждом из этих языков предложение: «Я нахожусь в больнице в Амстердаме, лежу в постели и разговариваю с доктором Дугласом Маккорником»?

– Серьезно? Я в Амстердаме? Вот это я заехал… поезд ехал-ехал и при…

– Вы не приехали, – перебил его на полуслове Маккорник. – Вы прилетели. На вертолете. Вас транспортировали в нашу клинику. А точнее… – Маккорник открыл толстую папку с непривычно глянцевой оранжевой обложкой. – Вы зарегистрированы в качестве нашего пациента в пятницу, восемнадцатого марта в семнадцать тридцать две под именем Бьорн Скерстапп. Но на самом деле вы носите то имя, которое недавно мне назвали. Установление личности доставленного к нам в клинику пациента из Апельдорна заняло у нас почти неделю. Это долгая, интересная и полная неожиданных поворотов история. Сейчас у меня нет времени, чтобы вдаваться в подробности, но завтра я или кто-нибудь из моих помощников, если вам будет интересно, обязательно все расскажет в деталях. Пока же – скажу только, что через неделю мы выяснили, что вы – жертва несчастного случая предположительно по фамилии Скерстапп. Согласно отчету санитаров «скорой помощи», вас нашли лежащим без признаков жизни на перроне железнодорожного вокзала в местности Апельдорн. Вы вышли из поезда на перрон номер один на станции Апельдорн – и упали. Апельдорн находится примерно в часе езды автомобилем от центра Амстердама. Санитар, которого к вам вызвали, обследовал вас и заметил, что вы дышите и у вас есть пульс, но вы не давали никаких неврологических реакций. Поэтому санитар диагностировал у вас кровоизлияние в мозг – и это оказалось сущей правдой, ибо у вас действительно случилось обширное субарахноидальное кровоизлияние в мозг. Санитар вызвал спасательный вертолет, что вообще-то не совсем обычно, потому что стоит очень больших денег. Но этот санитар принял такое решение. У нас в Голландии такие решения обычно принимаются только после того, как диагноз подтвердит врач. И, кстати, прибывший до вертолета на место происшествия врач с диагнозом полностью согласился. Санитар знал, что в центре Амстердама в это время жуткие пробки. На вашем месте я бы испытывал к этому санитару безграничную благодарность и считал бы себя у него в долгу. Если совсем честно, то мы с вами сейчас можем вот так беседовать только благодаря ему. Ваше безжизненное тело забрали с площади перед вокзалом в Апельдорне. Об этом писали все наши местные газеты. Вертолет торжественно приземлился на маленькой парковке перед вокзалом этого небольшого городка, чего там отродясь не бывало. Никогда, испокон веков. Даже во время войны не случалось там никаких вертолетов. Мне об этом рассказала моя бывшая жена, которая живет прямо напротив этого вокзала в Апельдорне. Поскольку она видела этот спасательный вертолет собственными глазами и знала, что таких, как вы, транспортируют в нашу клинику, то не смогла справиться со своим женским любопытством и позвонила мне. Первый раз, кстати, со времени нашего развода. И это довольно поразительно, потому что ведь и мне теперь есть за что быть благодарным и вам, и этому санитару, который спас вам жизнь. После этого нашего разговора я снова живу в Апельдорне. В своем старом доме и со своей официально бывшей женой.

На этом месте Маккорник глубоко вздохнул, потом помолчал, но через некоторое время продолжил твердо:

– Но довольно пока болтовни. Вы теперь можете произнести то предложение?

– Простите, но я… не помню предложения, – ответил Он дрогнувшим голосом.

– Это нормально. Не пугайтесь. Это совершенно нормально. И может вообще не иметь ничего общего с вашей болезнью. Тем более что, с точки зрения медицины, вы вот уже несколько минут как перестали быть больным. Вы теперь всего лишь «ослабленный». А предложение такое было: «Я нахожусь в больнице в Амстердаме, лежу в постели и разговариваю с доктором Дугласом Маккорником».

То, что Он услышал только что, звучало как какая-то идиотская вымышленная история из дешевой газетенки. Господь всемогущий! Он пролежал тут в абсолютно бессознательном состоянии шесть долбаных месяцев! Он ничего за это время не прочитал, не написал, не создал ни одной программы! Твою же мать! А что с Сесилькой? Они же договаривались пообедать вместе в следующий вторник! В аэропорту. Она специально изменила ради Него рейс, а Его опять там не было! Твою мать! А что с проектом?! Он же должен был сдать последний вариант перед Пасхой! Он же обещал. И как лекции в Гданьске? Он сказал декану, что будет их читать… А что с Его котом?! Он же оставил ему корм и воду только на три дня! Боже…

– У вас есть дети? – спросил Он, изо всех стараясь сохранять спокойствие.

– Есть. Дочка. Как и у вас. А с вашей дочерью я разговаривал буквально только что, – невозмутимо ответил Маккорник.

– Врете! Врете как сивый мерин! – воскликнул Он с горячностью, пытаясь поднять голову.

– Вы меня оскорбляете. Причем публично! Я не вру. Я вообще никогда не вру. У меня на это времени нет. И кроме того – у меня слабая-слабая память, слишком слабая, чтобы врать. Я звонил десять минут назад в Сидней и рассказал Сесилии, что мы вас разбудили. Мы разговаривали регулярно и до этого – с того самого момента, как она вас тут нашла. Можете мне поверить. Она звонит мне. Каждый день. Я даже с собственной дочерью не разговариваю так часто. Мне бы хотелось, чтобы моя доченька любила меня так же сильно, когда вырастет, как ваша Сесилия любит вас. Я ее попросил, чтобы она сейчас пока с вами не связывалась – рановато. Хотя она очень хотела. Но это скорее тема для психолога, а не для невролога. Вы вот до этого момента были разумным и слегка ироничным, иногда, может быть, слегка саркастичным, а сейчас вдруг стали агрессивны. А ведь это не моя вина, что вы на полгода впали в спячку. – На этот раз голос Маккорника звучал уже менее невозмутимо. – Вы повторите то предложение или нет? Если нет, то мне жаль моего потраченного времени. У меня ведь есть еще другие, не менее серьезные пациенты в этом отделении, – добавил он, вставая с Его постели.

– Вы считаете, что я агрессивный? Может, это выглядело так. Но это неумышленно. Мне просто было сложно соединить в одно вас, тут в Амстердаме, и мою дочь – там, на другом конце света, в Сиднее. Ибо – как и почему? Вы же сами говорите, что для меня все это может быть слегка ново и непривычно. Сами признаете, что меня шесть месяцев как бы не существовало. Так что прошу меня простить. Извините. Слышите? Я прошу прощения. Извиняюсь. Очень прошу вас меня простить… Вы слышите?! И, разумеется, я повторю то предложение, – ответил Он. – Хотя, честно говоря, не понимаю, зачем, – добавил Он после секундного раздумья.

Он начал медленно и с выражением произносить предложение о постели в Амстердаме. Сначала по-шведски, потом по-немецки и по-русски. На польском Ему вдруг стало не хватать слов. Он никак не мог выудить из памяти слово «постель», потом – слово «доктор». Начал заикаться. Через минуту – мямлить. У Него задрожали руки, а голову как будто стянуло железным обручем.

– Что ж, уже достаточно, хватит, – прервал Его Маккорник, прижимая его ладони к одеялу.

Когда Он успокоился, замолчал и голова Его упала на подушку, Маккорник негромко заговорил:

– Итак, у вас афазия, если проще – дисфазия. То есть у вас нарушены языковые функции, функции речи. Но не все, к счастью. И это очень хорошая новость. Кома и отсутствие мозговой активности стали причиной нарушения работы нескольких отделов памяти, в основном долговременной. Вы не можете подобрать слова в языке, которым владели всегда. Слова, которые вы выучили недавно, находятся в кратковременной памяти в гипокампе, и вы без труда можете их произнести. Это нормальное явление при дисфазии. Вам не удалось сказать на своем родном языке, который вы помните дольше всего, то, что вы хотели, и в конечном итоге вы, чтобы выполнить задание и все-таки произнести что-нибудь, использовали похоже звучащие слова из других языков. «Deuter» – это не совсем то же самое, что «доктор». Люди, которые иностранных языков не знают, частенько используют слова, которые похожи на слова их родного языка – и это часто приводит к абсурду и полной утрате смысла, потому что язык – это ведь не только слова, но и контекст. Впрочем, это вы ведь знаете, правда? – неожиданно спросил он. – Ваша дочь рассказывала, что вы работали над математическими моделями НЛП. Что для меня – просто из области фантастики и волшебства. Абсолютная магия. И абсолютно непонятная. Потому что – ну как можно математически моделировать такие вещи, как неврология, лингвистика и человеческое поведение? Так что в контексте контекстов вы должны ориентироваться намного лучше меня, – добавил он, усмехаясь. – С забыванием или вспоминанием иностранных языков после мозговых травм у нас тут случается всякое – самые разные, порой совершенно необъяснимые и неожиданные ситуации. Иногда забавные и всегда очень загадочные. А один случай граничил прямо-таки с настоящим чудом. Однажды привезли к нам с автострады одного пострадавшего португальца с открытым переломом основания черепа и мозгом наружу. Примерно вашего возраста он был, лет так под шестьдесят. Только вполовину худее. Он, представьте себе, на «Харлее» поездочку совершал. Из Фару, что прямо на границе Португалии и вообще Европы, недалеко от Африки, в Англию. Вот такая себе коротенькая поездочка. Из Фару в Ливерпуль. То есть больше двух тысяч семисот километров. Можете себе представить? – спросил он, покачивая недоверчиво головой. – Пожилые мужчины, – продолжил он, – такое мое наблюдение в последние годы, стали любить эти рычащие, тяжелые, как трактора, мотоциклы – для них это способ вернуться в молодость. Эти машины разрушают им позвоночник – потому что сидишь на нем как на сиденье очень низкого унитаза, а руки держишь, как будто ковер выбиваешь во дворе. Рычат они громко и очень вредно, на барабанную перепонку давят и совершенно не массируют, хотя и дергаются под тобой, простату – в отличие от наших старых добрых велосипедов, которых так много на неровных улицах Амстердама. Нет, это, верно, остатки какой-нибудь травмы от юношеских мечтаний о приключениях, которые никогда не случились. Или какая-нибудь фрейдовская сексуальная фантазия об играющем между ног коне, ржущем в своей кожаной сбруе, и ты такой едешь – в шлеме, который сильно напоминает каски вермахта, с упаковкой виагры в кармане к ожидающей тебя девице. Которая тебе во внучки годится по возрасту. А как же иначе. Хотя, конечно, Фрейдом, – закончил он с иронией, – можно объяснить почти все человеческие счастья и несчастья. За исключением разве что грибка стопы. Потому что его никто не воспринимает всерьез. Даже во время учебы.

Он замолчал и стал нервно теребить ухо и морщить лоб. В этот момент он был похож на человека, вдруг потерявшего нить разговора или забывшего вопрос, на который от него ждали ответа.

– Ах да! – радостно воскликнул он через минуту. – Мы говорили о нашем мотоциклисте из Фару. – Он повернулся к медсестре, на которую чуть раньше наорал, и спросил: – Как его звали? Забыл… Вы его тогда взяли под свое крыло. Окружили особой заботой. Потому что он же был португалец. А они давным-давно колонизировали вашу прекрасную родину. И вы за ним могли ухаживать как никто другой.

У медсестры взгляд стал такой, как будто ее неожиданно вызвали к доске, и она ответила нервно:

– Колонизировали португальцы… ну и что? Моя мама мне рассказывала, что при португальцах-то у нас было лучше, чем сейчас. Чисто и спокойно. И капиталисты были не наши – нас чужаки обкрадывали. Не то что сейчас. А звали его по-португальски – Хорхе Джустино. Двойное имя у него было. Как и подобает настоящему мужчине. По-французски он, правда, представлялся как Жан-Люк. А потом вот только по-французски и осталось – Жан-Люк. Что-то у него там в мозгу-то щелкнуло…

– У меня только одно имя, – невозмутимо возразил Маккорник. – Может, поэтому я и не настоящий мужчина для некоторых. А в мозгу у него щелкнуло, это точно. Он очень сильно пострадал в аварии. Тут вы правы. И у него в мозгу сильно щелкнуло, как вы выражаетесь. И вот все-все французское стало для него в данный момент самым важным. Вот такое чудо. – Он улыбнулся. – Наш Хорхе Джустино, или Жан-Люк, ехал на своем «Харлее» из Фару в Ливерпуль. В окрестностях Роттердама, никто не знает, почему именно он решил удостоить своим визитом и Голландию, он глубокой ночью уснул за рулем своего мотоцикла. А ведь Роттердам совсем не по дороге из Фару в Ливерпуль. Самый короткий путь до Ливерпуля вообще не идет через Голландию. Так что это была какая-то ошибка – или у него была какая-то своя, никому не известная цель. Оставим догадки относительно этой цели и скажем честно, что наша депрессивная Голландия, вне связи с историей Жан-Люка, или Хорхе Джустино, или наоборот, вполне может вызвать тоску и усыпить. Любого. Он въехал на довольно большой скорости в припаркованный на обочине грузовик. Спас его шлем, та самая каска вермахта. Хорхе Джустино мы усыпили – в отличие от вас. Ваш мозг и вы сами вместе с ним спали по собственной воле с самого начала. А Хорхе мы ввели в медицинский сон с помощью фармакологии. Внутривенных средств. Сон спасает больше людских жизней, чем искусственное дыхание, только об этом мало кто знает. Когда через неделю мы его разбудили – он начал яростно богохульничать, что является довольно распространенным явлением для тех, кто выходит из так называемого состояния минимального сознания, а через несколько дней случилось то самое чудо. Этот Хорхе Джустино сразу после пробуждения ругался по-португальски – и вдруг заговорил по-французски. С грубыми ошибками – но только и исключительно по-французски. Вот так у него в его поврежденном мозгу вдруг щелкнуло. Но почему он вспомнил именно французский, который учил еще в молодости в школе, до сегодняшнего дня объяснить никто не может. Английский он тоже учил. И по английскому у него оценки были даже лучше. Что интересно – последний раз он пользовался французским языком лет за тридцать до несчастного случая. По-научному это называется «компульсивный синдром иностранного языка». Но он не только язык Франции себе выбрал – он вообще выбрал себе все французское. Он стал как одержимый придерживаться французского образа жизни с чтением исключительно французских газет и просмотром исключительно французского телевидения. На завтрак он заказывал себе чаще всего французские багеты. И при этом все остальные функции мозга у него оказались в порядке. Правда, со сном были проблемы, а еще из памяти напрочь выветрились воспоминания о последних трех годах жизни. Он не помнил, что с ним происходило за эти три года. Не помнил, например, как он покупал своего огненного скакуна, свой «Харлей», который и стал причиной всех его бед. Это его патологическая франкофилия, назовем это так, сочеталась у него с маниакальным, безграничным восторгом по отношению к франкоязычной культуре. По коридорам клиники он ходил с томиком «Цветов зла» Бодлера – даже в туалет. Хотя до аварии поэзии вообще не выносил. Никакой. Как сам признавался. Никто не знает, читал ли он вообще – но книгу носил с собой везде. И еще кое-что. Как любой настоящий француз, пусть и не по происхождению, он стал очень не любить англичан.

– Я вам рассказываю эту историю, – сказал дальше Маккорник, – чтобы немножко развлечь и в то же время поддержать. Только представьте себе, что и у вас вдруг приключился бы синдром, например, русского языка – причем вы в этот момент были бы в своей родной Польше? Ваша компульсивная русофилия против извечной русофобии поляков, а? Пока вы спали, у меня было достаточно времени, чтобы почитать о вашей стране и ее истории. И у меня сложилось стойкое ощущение, что с этой русофилией вы бы нажили себе много проблем и еще больше врагов. Так что, по моему скромному мнению, нам повезло, что у вас просто небольшая дисфазия.

С этими словами Маккорник поднялся с краю Его кровати, отошел и через короткий промежуток времени вернулся со стаканом чая в руке.

– Я, однако, уверяю вас, – спокойно продолжил он, – что все пройдет. У вас в мозгу все отрастет заново – как отрастают ногти. Или даже еще быстрее. Вы сами сможете ускорить этот процесс – если захотите. Ваша Сесилька во время одного из своих приездов в Амстердам купила, или, скорее, привезла из Австралии, чтобы не платить лишних налогов, компьютер и каким-то загадочным для меня образом убедила нашего главврача, что этот компьютер может помочь в лечении ее отца, то есть вас. Такого в этой клинике, по крайней мере за все то время, что я здесь работаю, не случалось, – добавил он, поднося стакан к губам.

Затем он отошел от постели и направился к высокой металлической стойке, на которой стоял закрепленный на деревянной полке компьютер. Притянув стойку к постели, он тыкнул пальцем в экран и сказал:

– Мы включаем этот компьютер каждое утро, чтобы Сесилия могла с вами по «Скайпу» поздороваться и пожелать вам спокойной ночи. Иногда она разговаривала с вами так, как будто вы и не спали вовсе. Сама себе отвечала на вопросы, которые вам задавала. Из-за этого «Скайпа» вам придется заплатить за несколько месяцев неограниченного доступа к интернету, который в этой больнице едва ли не самый дорогой в Голландии, если не на всем свете. Капиталисты отлично понимают, где можно неплохо набить карманы за счет обезумевших от несчастья и страха за близких людей. С интернетом в этом смысле дело обстоит ничуть не лучше, чем с лекарствами.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное