Богатырская кольчуга

Богатырская кольчуга

Глава 1

Вольфрам Зиверс не любил февраль. Месяц сырости, когда даже камень в старых домах начинал пахнуть плесенью и холодом, а архивные папки разбухали от влаги и отдавали старой бумагой. В его кабинете на Потсдамской улице висел тяжёлый запах табака, лака и типографской краски, как в типографии, которая давно не видела свежего воздуха. На столе лежали карты Восточного фронта, сводки о переброске эшелонов и отдельная папка с пометкой: «Murom – Sonderakte».

Муром. Русский город на Оке, тыловой, но нагруженный по полной: машиностроительный и приборостроительный заводы работали на фронт, выпускали гильзы для артиллерийских снарядов, корпуса реактивных снарядов для «Катюш», миномётные мины, детали ходовой части танков и самоходок, днём и ночью гремела станция. К папке был приложен странный отчёт: не только о цехах и мостах, но и о легенде – будто в подвале под алтарём одного из муромских храмов хранится кольчуга былинного Ильи, почти народного святого.

Старинный доспех веками лежал в церкви, а до войны его хотели перевезти в музей, но не успели. Теперь, по слухам, артефакт снова спрятали в храме, заложив вход кирпичом. В обычное время Зиверс лишь усмехнулся бы. Но шёл сорок второй год, и мистике теперь верили даже физики.

Зиверс верил в силу символов не меньше, чем в сплавы и баллистику. В узком кругу он любил повторять, что истинная мощь народа живёт не в пушках, а в мифах, и если суметь подчинить или уничтожить ключевой символ, надломишь людей глубже, чем бомбёжками. Теперь у него был шанс проверить эту идею в полевых условиях.

Заброска диверсантов в глубокий советский тыл к сорок второму стала почти рутиной: малые группы перебрасывали через линию фронта, сбрасывали с самолётов, подводили к железнодорожным узлам, а дальше они растворялись в толпе эвакуированных, железнодорожников и тех, кого в сводках называли «спецконтингентом». В полосе под Брянском несколько ночей подряд немецкие самолёты, помимо бомб, роняли контейнеры и людей. Одной из таких групп предстояло добраться до узла, а оттуда – под видом специалистов – уйти вглубь, на линию Мурома.

Состав группы Зиверс продумал лично. Эрих Грост превращался в инженера Григория Громова – специалиста по промышленным сооружениям. Марта Кляйн – в Марину Кляйн, «инженера‑проектировщика» из Прибалтики, эвакуированную ближе к центру. Вадим Синицын, бывший уголовник и военнопленный, становился Виктором Синицыным – техником с биографией, в которой было достаточно лагерей и этапов, чтобы никто не удивился его прищуренному взгляду и привычке держаться чуть в стороне.

Ночью их сбросили с «Юнкерса» над лесом. Парашюты раскрылись чёрными пятнами в сером небе. Внизу темнели полосы просек и чёрные стволы. Посадка прошла без трагедий – только «Виктор» выбил плечо, но упёрся в ствол дерева, рывком поставил сустав на место и только потом позволил себе коротко выругаться.

Несколько дней они шли лесом, обходя деревни, слушая редкий гул далёких поездов, пока не вышли к однопутке. По расписанию здесь должен был пройти состав с эвакуированными специалистами и оборудованием. На переполненном полустанке три уставших человека с ярославскими документами ничем не выделялись среди других – усталость делала всех похожими.

Через сутки три «инженера» уже стояли на платформе муромского вокзала, где пахло угольной пылью, горячим металлом и солдатской кашей.

Муром встретил их густым дымом заводских труб и влажным ветром с Оки. Утром город выглядел упрямо живым: женщины в ватниках шагали к проходной, мальчишки тащили санки с дровами, старики курили махорку у подъездов, обсуждая свежие слухи о фронте. Над всем этим не умолкал глухой гул – стук молотов, звон металла, скрежет колёс на стрелках.

– Воздух будто мирный, – Марина подняла воротник, глядя на купола, утыкающиеся в низкое небо. – Будто война – это где‑то в сводках, а здесь только гул от неё долетает.

– Война не обязана шуметь, – отозвался Эрих. – Иногда она приходит тихо, как насморк. Только потом вдруг понимаешь, что уже не дышишь.