К нам придет бегемот. Он будет добрый, ласковый

Антон Можаев

К нам придет бегемот. Он будет добрый, ласковый

Бехэйма предчувствовала славную охоту. Сегодня ночью она добудет достаточно мяса, чтобы залечь в спячку на следующие семь дней. Мысль о сытом сне приводила ее в восторг, отчего подрагивали чешуйки на бугристой, обросшей жиром спине. Мышцы налились кровью, а сухожилия натянулись в ожидании броска. Но она не спешила.

Жертвы прятались в пещере. А люди, особенно в пещерах, очень любили разжигать огонь. Потому что боялись того, что скрывалось во тьме, того, что может прийти и отобрать отобранное. Бывшие жильцы этого места, такие как медведи или львы, вполне могут потребовать свою собственность обратно. А заодно и неустойку в виде плоти захватчиков. Вот и приходилось маленьким, слабым, но не глупым человечкам уповать на свою сообразительность.

Огонь Бехэйме не был страшен. Он был неприятен, немного слепил и самую малость ослаблял, но не более. Если, конечно, держаться от него на приличном расстоянии и не прыгать в костер. Она не была диким зверем, который в припадке страха и ярости атакует людей с факелами, а потом, ожидаемо получив отпор, скрывается в ночи, чтобы зализать подпалины. Она стояла выше них, хоть и носила звериное имя. Она была разборчива в пище – жесткая человечина не входила в ее рацион, пускай изредка, в голодные времена, и приходилось питаться неосторожными путника и загулявшими пастухами. Все же, пожирать агнцев куда как приятнее, да и полезнее. После двух-трёх таких банкетов на теле повисала новая объёмная складка, а это означало, что ее богатство росло.

На ночь люди загоняли стадо внутрь. Именно оттуда придется Бехэйме извлекать добычу. Причём делать это тихо, чтобы не разбудить стражей. А их там, по ее подсчетам, было трое. Двое совсем старых, подслеповатых пса и пастух. На собак можно не обращать внимание – они страшны только если услышат или учуют ее приближение. Их легко вырубить ядовитым плевком или обмануть. А вот с пастухом придется повозиться. Молодого, отважного, хоть и глупого человечка так просто не возьмешь. Здесь требовался другой подход.

Тело Бехэймы начало преображаться: покрытая роговой чешуей фиолетовая кожа посветлела и размякла, сделавшись неотличимой от человеческой. Массивные ноги-колонны истончились, вспухшее от голода пузо втянулось, а чудовищная пасть, набитая жвачными зубами и клыками, вмиг стала походить на человеческий рот. Все остальное также трансформировалось – губы стянулись в милый бантик, глаза налились голубизной, хоть и сохранили желтоватые нечеловеческие искорки. Редкая шерстка, до того укрывавшая шишковатую голову, пошла в рост. Да и те самые шишки, издав лопающийся звук, втянулись в череп.

Бехэйма превратилась в юную красавицу. Она была обнажена. От ночного холода соски на ее грудях затвердели, по коже побежали мурашки – она дрожала. Преображение почти завершилось, осталось только подправить голос. Но все скоро встанет на свои места, и ничто больше не сможет выдать в ней вечно голодную повелительницу дикого ночного мира.

Последний штрих – и образ будет закончен. Нужно было отбить запах смерти и безумия, которым была пропитана сама ее суть.

Бехэйма ударила ногой по земле, потом другой. Шлепнула ладонями по бедрам и завопила, уже по-человечески, но от этого не менее пугающе. Стайка разбуженных птиц, прочирикав что-то ругательное, снялась с ветки и улетела подальше от надвигающейся беды. Дождевые черви, первые услышавшие ее зов, высунулись из земли, но ей были нужны не эти жалкие создания. И даже не бесполезные змейки, что покорно приползли к ногам, – она ждала другого зверя. И он подал голос.

Отчаянный рев разорвал дурман ночи. Тёмная глыба леса до этого захлебывавшаяся в завываниях и попискиваниях вмиг притихла. Все живое насторожилось и прислушалось, ведь шел генерал диких лесных войск, ставленник повелительницы голода и беспощадности – медведь.

Окровавленная морда зверя проступила из мрака чащи, с губ его хлопьями падала розовая пена. Привнесённые Бехэймой гнев и голод, раздирали примитивный медвежий дух. По дороге зверь вспорол брюхо неосторожному сонливому кабану, но к мясу не притронулся, ведь есть ему не хотелось. Он жаждал крови. Не обычной вкусной и питательной крови, а той, что потушит в нем разбушевавшийся огненный шторм. Но мир к нему так и не пришёл, поэтому он был вынужден откликнуться на призыв повелительницы. Возможно она смилостивиться и дарует покой.

– Ты пришел, мой друг, – зазвенел голосок переродившейся Бехэймы, – я знаю как тебе тяжело. Этот голод также и во мне. Но скоро мы насытимся телами врагов.

Медведь покорно склонил голову, дав себя погладить.

– Иди, царь леса, и возьми их жизни. Они по праву твои.

Зверь зарычал пуще прежнего, все его тело напряглось совсем не по-медвежьи, скорее по-кошачьи, и через секунду распрямилось в прыжке. Он перелетел через ощетинившуюся кольями ограду и набросился на караульного. Тот попытался предупредить соплеменников, но воздух так и не дошёл до его рта, а вырвался клокотанием из разорванного горла. Первая жертва принесена. Медведю немного полегчало – неудержимая ярость отступала.

С остальными было сложнее – они проснулись, поэтому прирезать их во сне не получится. Придётся вступать в бой.

Началась свара. Люди хватались за копья и факелы, кричали что-то бессвязное, пускай и грозное, но враг, ведомый страшной волей властительницы голода, был непоколебим. Он ломал древки и шеи воинов, он вырывал руки, сдирал лица одним когтистым взмахом. Всякая жизнь падала ниц пред вестником неминуемого. А Бехэйма хохотала, глядя на кровавое безумие, и жаркие слезы вожделения с пыльным грохотом падали на сухую листву, разжигая под ногами древнее всепоглощающее пламя.

Медведь отшвырнул изорванное тело последнего врага, издал протяжный рев и потеряно уставился на повелительницу.

– Ты славно потрудился, воин, – таинственно сказала Бехэйма, – но осталось ещё кое-что.

Она склонилась к медвежьему уху, что-то шепнула. Он покорно исполнил просьбу – у ног Бехэймы образовалась зловонная куча медвежьего дерьма.

– Теперь ты свободен, мой воин, – сказала повелительница торжественно, – я отпускаю тебя.

Услышав это, воин испустил булькающий рык и свалился наземь израненной горой мяса.

Миссия была успешно выполнена. Дальше Бехэйма справится сама. Ведь скрывающиеся в пещере враги хоть и казались на вид совсем безобидными, но на самом деле представляли из себя грозную силу. Можно ли опасаться двух слепых псов и мальчишку пастуха? Можно, даже нужно, потому что слепы были псы не спроста, и старость отнюдь не отняла у них силы. Если обычная дворняга могла учуять человека за многие километры, то эти отродья чувствовали не просто запах тела, они знали, как пахнут ваши мысли. Но только через аромат плоти. Поэтому следовало заглушить его чем-то более вонючим. Таким, как медвежье дерьмо.

Бехэйма принялась обтираться зловонной массой, но ничуть не выказывала отвращения. Ничто не могло нарушить ее сосредоточенного раздумья.

«Что же мне делать с пастушком? Какая сила притаилась в нем на этот раз?»

Совсем недавно он был ручьём, которому ничего не стоило обвить противника извилистым телом и удушить ледяным потоком. В прошлый раз псы учуяли страх холода, но Бехэйма была, как никак, повелительницей голода. А где голод – там и жажда. Она просто выпила обжигающий льдом ручеек. Пусть горло ее обуглилось, а тело почти окаменело, но она победила его.

В другой раз предстал перед ней злобный юнец в роли хлеба. Увидев свежеиспеченный каравай, она не поверила своим глазам. На секунду даже промелькнула мысль, что он решил покончить с собой. Разве можно справиться с голодным вожделенной едой? Но второй мыслю было: «А не заманивал ли он ее в ловушку?» Конечно, заманивал. Вот только не смогла она распознать уловку, а время заканчивалось, пришлось принимать решение. Она проглотила хлеб, забрала агнцев. Уже решила, что все обошлось, как тут же ее безразмерная утроба полыхнула жаром, какого она никогда не ощущала. Живший в ней с рождения голод, столь родной, и даже милый, разросся до таких пор, что тело несчастной Бехэймы начало поглощать само себя. Промедли она хоть немного и не стало бы великой охотницы на агнцев. И тогда она слепила из глины и конского семени гомункула, который вызрел у нее в подмышке за семьдесят три секунды. Все это время ее нутро не прекращало переваривать себя, отчего она умерла двенадцать раз и воскресла в двадцати одном случае.

Вызревший гомункул был тридцати семи сантиметров ростом, поэтому идеально подошёл для защиты от хлеба. Стоило только порезать палец, как ее маленькая копия присосалась к ранке и поглотила дух еды-перевертыша. Тогда беда прошла стороной, но в этот раз ни в коем случае нельзя было поддаваться напору пастушка. Бехэйма что-нибудь придумает. Всегда что-то придумывала. А если нет, то самая лёгкая успешная атака наверняка убьет ее, ведь сил в ней осталось совсем немного.

Дряхлые трехметровые псины встрепенулись, повели острыми ушами – враг приближался. Они уже давненько учуяли ходячую медвежью кучу, но пока молчали. Больно странным был гость, следовало его сначала распознать. Вынюхать ли, расслышать ли – не важно, главное завладеть ниточкой мысли, зацепить клыком, и тогда непременно размотается клубочек вплоть до потаённых глубинных ворсинок. Вот только прибрала вонючая кучка всю бахрому головную, зная нрав овчарных хранителей.

Гостья осталась невидимкой. Ни сантиметра кожи не оголилось, и не выдало злого умысла. А ведь единственная росинка, упавшая с дубового листа, могла истончить зловонную бронь. И случись подобное, ничто не смогло бы отвадить нюхачей от верной расправы над самозванкой.

– Кто ты? – спросил охранник. Это все ещё был юноша, но выглядел он как глубокий старик.

Он породил новую личину, чтобы отразить атаку замаскированной повелительницы голода. Он улыбался, как это мастерски умеют делать старцы – примирительно, но в тоже время осуждающе. Любой человек тут же стушевался бы, ведь взирала на него сама мудрость. Но тот, кто изгнал из себя последние остатки человечности мог не волноваться о муках совести.

– Кто же ты на этот раз? – вызывающе спросила Бехэйма старца.

– Я приветствую тебя в доме непорочных агнцев, желанный гость, – сказал добрый старик, – я тот, кто приходит, когда нужна защита малым сим. Когда старые охранники не могут отличить друга от недруга, когда порождения мрачного леса вторгаются в обитель вечного покоя с единственной целью – уничтожить то, что было непоколебимо и нерушимо. Я здесь для того, чтобы все осталось как прежде.

– Ты врёшь. Твои агнцы не были рождены в начале. Все это одна большая ложь, в которую не верит мой лес. Да что там лес! Ни один ежик, ни одна стрекоза не согласится с этим.

– Возможно. – Старик, закрыв глаза, замер.

Он спрашивал совета у агнцев. Бехэйма была абсолютно уверена в этом. Этот ублюдок, считай, сросся с лживыми тиранами. И если когда-то он и был человеком леса, то сейчас ничего лесного в нём не сталось. Вся суть пастуха прокоптилась дымом пещерных костров, а сердце его наполнилось кровью невинных угнетателей.

– Они тебе не помогут, – разорвал тишину голос Бехэймы.

Старик очнулся. На секунду показалось, что он не понимает, где оказался, что вся эта пещера для него – не более чем наваждение, от которого нужно избавиться во что бы то ни стало. В его глазах полыхнула ярость, желание справедливости, и даже мести. На ту самую секунду он стал свободен. Или же это была очередная ловушка? Бехэйма не стала рисковать и отмахнулась от этой мысли. Она просто не переживёт очередное падение в медвежью яму.

– Медвежья яма? – спросил пришедший в себя старик.

Повелительница голода, вздрогнув, выпалила:

– Твои псы унюхали мои мысли? Моя броня пробита?

– Нет, все хорошо, не волнуйся. Для них ты до сих пор выглядишь как большая куча медвежьих какашек. Просто ты сказала это вслух. Разве ты видишь хоть одну ловушку?

– Они есть, ведь я не раз попадала в них. Как ты можешь говорить, что их нет, когда моя толстая кожа усеяна ранами от острых кольев. А уколоть Бехэйму не может ничто из рождённого лесом.

– Значит, кололо тебя нечто другое, и мы не причастны к этому другому. Возможно, эти ямы роешь ты сама?

– Сегодня ты в ударе, – перебила мудреца повелительница. Она вновь учуяла пьянящий запах агнцев. Он призывал ее к действию, он приказывал отбросить в сторону всякие сомнения и идти вперед, не взирая на опасность угодить в ловушку.

– Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива. Но счастья не достичь уничтожая агнцев. Ладно бы ты просто их убивала, но ты их поедаешь.

– Ложь! Я добываю мясо для всего леса. Я кормлю его.

– Разве можно накормить голодающего воспоминаниями о еде? Признай, что большую часть ты пожираешь сама.

Нет, все было совсем не так. Она охотилась не для себя, она несла добычу обратно в дом. Отдавала ее тем, кто нуждался в пище больше, чем она. Но последние сражения слишком измотали ее, раны были страшны и угрожали гибелью. Не сожри Бехэйма половину добычи, все могло обернуться совсем иначе. Ведь ослабленный охотник мог тут же превратиться в жертву.

– Ты задаёшься вопросом, что я приготовил для тебя сегодня? – в очередной раз угадал ее мысли пастух. – С удовольствием отвечу. Ничего. Как и в прошлый, позапрошлый, поза…, поза…, поза… Ни мы, ни я никогда тебе не вредили.

– Не вредили?! – не выдержала Бехэйма. – После каждой охоты на моём теле нарастает новая шишка, повисает новая безобразная складка. Из всех моих дыр несет разложением и безумием, глаза затягиваются паутиной, а кости наливаются свинцом. Если бы ты видел меня такой, какая я есть на самом деле, то раскаянию твоему не было бы предела.

– Так покажись.

Псы встрепенулись, повели носами в предвкушении лёгкой добычи. Но жертва не поддалась на уловку и осталась прежней красавицей, хоть и изрядно испачканной.

– Хлебом ты мне нравился намного больше, – сказала Бехэйма, изучая пещеру на наличие скрытых ловушек.

Старый пастух простодушно заявил:

– Не ищи, их нет.

– Опять ложь, одна сплошная ложь. Не понимаю, зачем я тебя слушаю. Времени до восхода осталось совсем немного, поэтому прости, я лучше займусь делом.

Агнцев, как всегда, запрятали в самых дальних уголках пещеры. Вопрос был – где именно? Выбрав неправильный путь, охотник рисковал заблудиться в ложных коридорах, больше похожих на лабиринт. В такие помещали ароматную наживку, обложив по кругу капканами и утыкав кольями. И лишь тонкий нюх Бехэймы позволял выбрать правильное направление. В этот раз все было иначе – вкусной жратвой несло отовсюду.

– Позволь помочь тебе, великая охотница, – по-дружески предложил пастух, – на этот раз все будет намного проще. – Он дунул в рожок, но псы, которые должны были бы тут же прибежать на зов, не шевельнулись. Вместо этого послышалось слабое блеяние. Пещера начала наполнятся лунным светом, но то не луна заглянула на огонек, а безропотные агнцы засеменили к центру пещеры.

– Что ты делаешь? – оскалилась на пастуха Бехэйма. Этот чертов дурак вывел стадо прямо к хищнику, и, более того, лыбился как последний болван. Улыбкой совсем не загадочной и заговорщической, а откровенно простецкой. Будто сам не ожидал такого поворота, но, поняв, что произошло, тут же разомлел и поглупел, прям как бандит, которого помиловали перед самой казнью.

– Это какой-то хитрый трюк? Посреди стада притаились головорезы? Или их шерсть пропитана ядом? – Бехэйма недоверчиво косилась на светящиеся шары на бараньих ножках.

– Ничего подобного, – ответил пастух и ударил в ладоши. Агнцы встали в кружок, показывая тем самым, что внутри никого нет. – Понюхай их. Разве есть в этом запахе что-то угрожающее? – Он шумно втянул в себя воздух. – Ах, как пахнет весной и преображением. А еще чуток мятой.

Бехэйма и вправду почувствовала мяту. Много мяты, но о каком преображении говорил старый пастух? Ничего весеннего в еде не было – еда как еда.

– Я знаю, что это ловушка, но не могу ее распознать. Ты стал искуснее, пастушок, – посетовала Бехэйма.

– Конечно же она здесь есть. С нами, пещерными людьми, по-другому быть не может, но вопрос в другом. Вернее даже два вопроса. Первый: твоё время на исходе, а медвежья броня истончается. Это значит, что нужно принять решение – накормить ли потенциально опасной добычей голодный лес, или оставить эту затею и вернуться ни с чем. Это в свою очередь настроит против тебя твоих поданных. А они, как я слышал, совсем не подарок. Чего только стоит этот медвежонок. – Пастух зажал нос рукой и отмахнулся от воображаемой вони. – Расскажи его деткам, что папа пожертвовал жизнью в пустую, и они вцепятся в твою слоновью шею своими маленькими, но острыми зубками.

Бехэйма слушала не перебивая. Она пыталась распознать фальшь, но говорил пещерный охранник искренне. Более того, ему хотелось верить. И она верила.

Старик продолжил:

– Второй вопрос, на который тебе предстоит дать ответ звучит так: готова ли ты рискнуть собой и пропустить через себя заведомо отравленную пищу?

– Но я не чувствую яда. Она лишь сдобрена мятой. А я не против приправы, даже такой дурной.

Старик снова хлопнул в ладоши. Агнцы, повинуясь приказу пастуха, выстроились в шеренгу, так, что первые светящиеся шарики оказались прямо у ног хищницы.

– Ты ответила на оба вопроса. В таком случае, дерзай. Они все твои.

Ночь заканчивалась. А это значило, что нужно было поторапливаться. С первыми лучами солнца пещера наполнится новыми стражниками, и будет их несравнимо больше, намного больше, чем тех, что встретились ей у входа. Утро иссушит унавоженную плоть, броня растрескается и осыплется, оголяя обессиленное тело. И тогда ничто не спасет повелительницу голода от ищеек, которые вмиг вынюхают все ее мысли. Они доберутся до главной тайны, которую скрывали в ночи все лесные властители, – как войти в этот самый лес. Если это произойдёт, то все тайные тропинки, укрытые от посторонних взглядов густым подлеском, мгновенно оголяться. Толпы пещерников придут в ее дом, выжигая на своём пути всякую жизнь. Они не пощадят ни тысячелетние дубы, ни юные кустики – все обитатели ночного дома, от суетящегося енота до величественного лося, будут испепелены яростным пещерным огнем. Она не могла этого допустить.

Бехэйма открыла аккуратный девичий ротик, и в него тут же влетел первый агнец. Ротик раскрылся еще шире, перестав быть аккуратным. Раззявленная губастая пасть сома, растянувшаяся на пол лица, всосала сразу двоих.

Они не сопротивлялись. Никто даже не вскрикивал, не дергал копытцами, пока сотни отточенных клыков разрывали жертвенную плоть.