Хмарь

Антеро Кирие

Хмарь

Глава 1

Проточная вода унесла сыпавшийся с неба яд. Тибальд перевернулся на спину, нахлебался воды, но всё же с неимоверным усилием приподнялся на колени: ругаясь, отхаркиваясь и сплёвывая.

На какое-то время ледяная вода выморозила боль, но затем она снова вернулась – разодрала бедро насквозь, и мальчишка позорно заскулил: коротко, тонко, совсем по‑щенячьи, будто внутри вдруг проснулся тот испуганный ребёнок, которого он столько лет прятал под солдатской курткой.

Он попытался опереться на берег, но окоченевшие пальцы воткнулись в мёртвую, рассыпающуюся труху. Кожу опалило, а ладони покраснели так, словно их обварили кипятком.

Вороны, собравшись на пиршество, могли только каркать и кружить в небе. Возмущаясь, но не решаясь спуститься: почва настолько напиталась ядом волшбы, что грозила обжечь перья.

А вдалеке, у самого горизонта, в полуразрушенной сторожевой башне, клубился странный гнилостно-нефритовый дым, который даже птицы предпочитали облетать стороной.

Дождь стих, превратившись в назойливую мелкую мошкару, поток немного успокоился, и Тибальду удалось, уперевшись в какую-то корягу, немного передохнуть.

"Если бы не надел мундир четыре года назад, то избежал бы участи подохнуть здесь, будто крыса в сточной канаве", — преодолевая предательские судороги, он проклинал себя за поспешный побег из дома.

В пятнадцать лет для него всё казалось просто: имперские рекрутёры обещали паёк, жалованье и шанс выбиться в люди. Большего было и не нужно ребёнку из семьи легионного мага, что выжег свой дар за никому ненужный кусок земли.

Он недотягивал по возрасту, но, будучи длинным, словно древко пехотного копья, смело накинул пару лет и влился в строй.

Пограничье оказалось не таким, как рисовало его воображение. Никакой славы охотника на тьму. Грязь, бесконечные патрули, мелкие стычки с контрабандистами да пара рейдов по оплавленным барханам Пустоши, когда приходилось только смотреть, как гарнизонные колдуны выжигают нежить.

Зато монеты звенели в кошельке исправно, вино в тавернах не переводилось, и это перевешивало любые неудобства.

До сегодняшнего утра.

Ещё затемно отряд карателей железной змеёй выполз из Полуночных врат Хирсткайна. Тибальд шагал в шеренге и думал о бочонке с пивом, который Олдвиг выменял ещё вчера. Пиво было дерьмовым, зато спрятанным в леднике.

Гарнизонные граничары доложили о крайне удачном расположении мятежных войск. Почему герцог Ястреб решил поиграть в войну против короны, простым бойцам не докладывали. Впрочем Тибальда, собственно, это и не интересовало.

Дело солдата нехитрое: держать строй да стиснуть кулаки за то, чтобы интендант, наконец, разродился боевыми выплатами. Железо любит серебро – иногда даже больше чем пить кровь.

Каурый жеребец подполковника танцевал на месте, грыз мундштук и ронял с губ клочья желтой пены. Натан фон Тирисод привстал на стременах, окидывая взглядом тяжелые ряды пикинеров.

— Слушать меня. Шаг не сбивать, щиты сомкнуть, стрелки бьют по команде. Кто полезет вперёд — если выживет, пойдёт чистить выгребные ямы. Мы тут не падальщиков кормить. Сделаем дело — к закату будем в казармах.

За спиной Тибальда коротко хмыкнули. Бряцали пряжки перевязей, шелестела кожа курток, с бульканьем переходили из рук в руки тяжелые армейские фляги, кто-то, с хлопком, проверял натяжение тетивы. Солдатский треп перед боем всегда одинаков. Особенно, когда рассчитываешь на лёгкую победу.

Владения герцога Ястреба — жалкие лоскуты земли: старая цитадель, вечно сырой, сонный городок Супень, где у каждого трактирщика можно было разжиться новостями месячной давности, да россыпь полузаброшенных деревушек, половины из которых даже не было на гарнизонных картах.

Мятежники появились, когда солнце только-только оторвалось от горизонта, подсвечивая рваные громады туч. Заморосил мелкий неприятный дождь.

— Как будто ждали нас, заманивали, — бросил кто-то спереди, с тревогой рассматривая чёрную кляксу, что надвигалась на имперцев с неотвратимостью осадного тарана. — Не к добру это. Ой, не к добру.

Настораживало неправильное движение противника. Никакого строя: ни единого ряда пикинеров, прикрывающих лёгкую пехоту и лучников, ни флангов – только ревущая людская масса, которая пёрла вперёд с каким-то неестественным, обречённым упорством. Солдаты герцога – если это действительно были они – напоминали обезумевшую толпу умалишённых.

— Чего они прут как на убой? — пробормотал Олдвиг, переминавшийся с ноги на ногу почти рядом с другом. Его шлем немного съехал набок, поэтому казалось, что голос звучит, как из ведра.

Подполковник вскинул вверх руку, и этот обычный жест оказался приговором. Когда первые ряды мятежников пересекли невидимую границу, прибывшие с карателями гарнизонные маги ударили разом. И это было ужасно. До нервного паралича, до выворачивания желудков у бывалых легионеров. Этого оружия боялись даже те, кого оно защищало.

Воздух сгустился, а следом в центре наступающей толпы расцвела ослепительная вспышка. Земля вздыбилась, пошла трещинами, и, с оглушительным грохотом, от которого заложило уши, воронка начала пожирать пространство. Вместе с людьми.

Камень и грунт плавились, стекая вниз раскалёнными ручьями. А спустя короткое время пришёл откат.

Отдача ударила по легким. Строй содрогнулся, выплюнул остатки воздуха. Многих вывернуло, кого-то скрутило, кто-то упал без чувств...

И тут стихийники один за другим посыпались на землю, точно мучные кули с опрокинувшейся на ухабе повозки. Короткий вскрик, и боевой маг, с вывернутыми внутрь глазами, завалился навзничь в куст волчьей ягоды.

Воины зашевелились. Раздались возгласы непонимания.

— Где щиты, ублюдки?! Все под трибунал пойдёте! Лекари, крычьи выползки, ко мне! — Фон Тирисод, сплёвывая сукровицу из прокушенной губы, начал пробиваться сквозь тесные ряды бойцов к волшебникам.

— Некромагия! С примесью Бездны! Уровень прецептора!... Контуры идут вразнос... Защита сметена... — вопль захлебнулся безмолвием. Заклинателя – молодого парня, кажется из билонского филиала Академии, – скрутило в дугу. Из его рта, носа и ушей разом хлынула кровь.

Последний из оставшихся в живых магов попытался уйти порталом, но его схватило прямо на выходе из плетения, разорвав надвое – одна половина тела рухнула в траву, вторая исчезла во вспышке, отправившись в неизвестном направлении.

Подполковник, наконец, добравшись до того места, где находились колдуны, с неприкрытым страхом взирал на пятерых растерзанных мальчишек, что проходили у него практику после последнего курса Академии, и даже не мог представить, как он будет выкручиваться.

Некромант, будто насытившись точечными ударами, перешёл к главному блюду. Со стороны сторожевой башни в небо полоснул столб ядовитого марева. Он разросся цветком невероятных размеров, а затем стал опадать, растекаться, одновременно накрывая обе армии изумрудным погребальным саваном.

Вот теперь паника превратилась во всеобщую.

Рывок Олдвига едва не выдернул Тибальду руку из сустава. Они бросились к чёрной стене леса, хотя оба понимали, что уйти уже не получится.

Стрела догнала его на самом краю оврага. Своя? Чужая? Да какая к демонам разница. Склон врезался в плечо. Ломая сухие ветки, он кубарем покатился вниз, собирая грязь и листья. Всплеск текущей по низу вперемешку с грязью воды выбил остатки дыхания, и она сомкнулась над его головой, принимая изодранное тело вместе с ошмётками размокшего дёрна.

Туман поднялся снизу, неестественной зеленоватой массой, как будто сметану смешали с дыханием пещерного полоза. Очертания предметов размылись, растеклись отражениями в кривых зеркалах. Нити призрачного марева с жадностью потянулись к погибшим ненасытными языками.

Стали доноситься странные шумы: невнятное бормотание, глухой стук, точно кто-то спотыкался о камни, тихое звяканье металла о металл, шарканье ног.

Потревожённые мертвецы вставали, брели, спотыкались друг о друга, точно пьяные, и при этом нелепо позвякивали железом — так, словно сами не понимали, зачем держат мечи.

Из-за смога Тибальд ничего не видел, но зрение и не требовалось: если бы он мог, то заткнул бы и уши.

Потянулся протяжный, разномастный хрип сотен глоток, напоминавший скрип ржавых петель на воротах Преисподней.

А после, спустя вечность неизвестности, из молочной пелены проступила грязная изломанная фигура. Она приближалась к нему рывками, будто частично парализованное существо. Левая нога еле волочилась по убитой отравой траве. Рука болталась безжизненным куском мяса – плечо было выбито.

Говорят, что мертвые не помнят и не испытывают ничего. Это неправда. Парень вглядывался в его изуродованные глаза и видел там ярость последней атаки, призрачную боль от ран, смертельный удар, холод от земли между лопатками, а также там плескалась такая глухая, первобытная ненависть ко всему живому, что сердце провалилось куда-то в желудок. Онемевшие пальцы сами зажали рот, чтобы не заорать.

Имперский сержант. Его обезображенное лицо повернулось к полуобморочному парню в бросающем в испарину оскале.

Тибальд узнал сержанта по застарелому шраму. Рваный рубец неровной чертой пересекал всю левую скулу. Тот самый, что он столько раз видел в полутьме таверны "Вдова легионера", когда заходил пропустить кружечку‐другую пивка или чего-нибудь покрепче. Там все были равны: от интендантского писаря до штабного капитана.

"Сержант Щолт, зелёная ветвь Энистира", – всплыло у него в памяти.

— Щолт, это я! Вспомни! "Вдова легионера", недалеко от восточных ворот Хирсткайна.— Зубы колотились от холода и страха, но, захлёбываясь словами, он продолжал говорить. Потому что, пока это происходило, мертвец не шевелился, а словно прислушивался.— Ты всегда располагался у окна, мол привычка у тебя такая ещё с разведки – надо всегда видеть, кто входит. Правда, после третьей бутылки ты меня-то различал с трудом. Мы пили тёмный эль. У тебя ещё кружка была с отбитой ручкой. И ты шутил, что она как твоя жизнь — держится, а непонятно на чём.

Губы мертвеца дрогнули, точно под кожей шевельнулись невидимые черви. Из горла вырвался сиплый выдох, в котором угадывалось биение человеческой речи.

— Ты рассказывал про дочь, помнишь? Маленькая, веснушчатая. И всё боялся, что она вырастет и выйдет за какого-нибудь оболтуса вроде меня. И про хоря таёжного рассказывал, как он тебе лицо располосовал. Восемь швов, говорил. Ты неделю потом пить не мог – всё текло обратно.

Кисть, уже тянувшаяся к эфесу, замерла в воздухе. Пустота в глазах дрогнула. Тибальду показалось, что он увидел там искру... Удивления? Узнавания?

Неживая плоть на лице сержанта словно бы обмякла, возвращая знакомые черты:

— Дочь, – просипел он, а затем его лицо снова обернулось окаменевшей маской.

Это был лишь мимолетный проблеск. Затем хозяин дёрнул за поводок, и его верный пес, как и прежде, припал к ноге. Сержант развернулся и, не обращая больше внимания на парня, зашагал прочь, в туман. Вслед за уходящей армией мертвых.

Тибальд снова попытался вытащить стрелу. Мокрая древесина провернулась в непослушных ладонях – кожа лопнула, скользнув по грубому оперению. Рана тут же превратилась в пульсирующий сгусток. Любое движение причиняло такую агонию, что он на миг терял сознание, рискуя захлебнуться.

Вода начала прибывать. Притихший ненадолго дождь с новой силой рухнул с неба, превращая ручей в бурлящий поток, что с каждой минутой только усиливался. Выбраться не представлялось ни малейшей возможности. Воину оставалось только вцепиться в спасительную корягу и молиться, хотя особой набожностью он никогда не отличался.

Или молитвы помогли, или просто пришло время, но ветру, огромным усилием, удалось разорвать сплошной безысходный монолит туч. И в редких прорехах засверкали тёплые солнечные блики.

Вода вскоре заметно снизилась, и он перекатился на небольшую, вымытую от яда линию обнажившегося дна, где и провалился в липкую темноту.

Что-то было неверно. Холод отступил, а боль исчезла. Тибальд, чуть покачиваясь, поднялся. На берегу, не доходя до кромки пары шагов, возвышался его отец.

Одет он был в ту же куртку, в какой боец видел его накануне побега. Память плыла, цепляясь за обрывки.

— Рано, — маг, казалось, застыл на месте. — Полежи пока.

Имперец сглотнул. Отцовские речи лились буднично, как в детстве, когда тот будил его на рассвете: " Подъём, каша простынет, будешь есть холодной".

Но сейчас это всё вызывало лишь ледяные мурашки. Ощущение нереальности не отпускало.

— В тебе что-то переменилось, — отец всмотрелся в него, как глядят на хворого, которому не смеют открыть правду. — Не разберу...

— Что?

Отец отрицательно покачал головой.

— Это сон?

— Возможно.

— Ты умер.

— А ты как думаешь?

Отец шагнул ближе. Следов за ним не оставалось. Его лицо исказилось, будто отражение во встревоженной воде. В черепных впадинах промелькнуло нечто угрюмое, стремительное, похожее на рыбину на глубине.

Тибальд ощутил, что его утягивает книзу. Он попытался удержаться, зацепиться хоть за что-нибудь. Отец отодвигался, обращаясь в смутное пятно на фоне серого небосвода.

А потом чуть слышный ветерок донёс их: далёкие, приглушённые изрядно поредевшим маревом слова: "Сюда. Где-то здесь отклик".