Пепел и тернии

Анна Тин

Пепел и тернии

Пролог

Вещи, которые я помню о ночи, когда сгорел Пепельный Круг:

Запах горячего стекла. Не дыма — дым пришёл потом. Сначала дорога перед нашим домом размягчилась и затвердела снова: песок в глине плавился, шёл волной и застывал. Пахло как в печи для обжига. Как будто что-то, что должно было стать красивым, испортили.

Левый башмак жал. Я надела башмаки Мирры, потому что в моих была дыра, а утром прошёл дождь. У неё нога была меньше. Я помню, как подумала: надо вернуть, ей же нужны. А потом вспомнила, что ей уже ничего не нужно.

Небо. Цвет старой крови. Не красное — кровь, которая час простояла в миске и начала буреть по краям.

Фэйри на холме.

Их было семеро. Я считала. Считала, потому что руки тряслись и надо было чем-то их занять. Шестеро в плащах, один — впереди, без плаща, с серебряными волосами, которые трепал ветер. Мальчик. Мне он показался взрослым, потому что был выше всех, а потом я узнала, что ему было шестнадцать. Столько же, сколько мне.

Он смотрел вниз.

Я стояла в переулке между нашим домом и домом старой Игны, и мне было видно его лицо. Он не улыбался. Не хмурился. У него было такое лицо, будто он смотрит на что-то очень далёкое и не может понять, что это.

Мирра держала меня за руку. Слишком крепко. До синяков — они потом сошли за неделю, и я жалела, что сошли, потому что это было последнее, что от неё осталось на мне.

— Не смотри, — сказала она.

Я смотрела.

Фэйри шли по улице, и там, где ступали их сапоги, воздух становился морозным. Я видела, как наша колодезная крышка покрылась инеем. Как заиндевела ручка нашей двери. Как терновник — тонкий, зелёный, он рос у нас под окном, Мирра его подвязывала каждую весну — начал расти вверх, быстро, жадно, обвивая дверной косяк.

Потом пришёл свет.

Он был белый. Не жгучий. Режущий. Он не сжигал — он стирал. Как будто кто-то взял мокрую тряпку и провёл по нарисованному.