Русская сказка «Сокровенное зеркало»

Анна Серебреникова

Русская сказка "Сокровенное зеркало"

В стародавние времена, когда Русь красовалась городами славными, стоял на берегах могучей реки Волхов Великий Новгород – город богатый, город торговый, город мудрый.

Широко раскинулся он по обоим берегам: с одной стороны – Торговая сторона, где шум и гомон не утихают ни днём ни ночью. Там купцы заморские товары раскладывают: шёлковые ткани яркие, пряности диковинные, украшения затейливые. Там мастеровые лавки – кузнецов, гончаров, резчиков по дереву. Там торг идёт бойкий, голоса зычные перекликаются, колокола на звонницах гудят, словно море бурное.

А на другом берегу – Софийская сторона, где Детинец (крепость городская) стоит, стены дубовые, башни высокие. Тут и Софийский собор – белокаменный, пятиглавый, как лебедь над водами Волхова. Вокруг него – дворы боярские да дома посадские, улочки узкие, мостовые деревянные. По утрам разносится здесь благовест, а вечевой колокол зовёт народ на сходку, когда надобно важные дела решать.

Мосты деревянные через реку перекинуты, лодки да ладьи у пристаней покачиваются. А дальше, за городскими стенами, – леса дремучие, поля широкие, деревни мирные.

И было в Новгороде ещё одно диво дивное – грамота. Не только бояре да купцы знатные умели читать и писать, но и простые ремесленники, и даже дети из бедных семей. В те времена Новгород слыл городом грамотным, где слово письменное ценилось не меньше, чем искусная работа мастера.

В те стародавние времена в славном Новгороде жил-был паренёк по имени Андрей, сын плотника Микулы. Дом их стоял на окраине Софийской стороны, рядом с шумными мастерскими ремесленников.

Каждое утро Андрей просыпался под звонкий перезвон колоколов Софийского собора. За окном уже кипела жизнь: на Торговой стороне купцы расставляли товары, гончары выставляли горшки да кувшины, а в кузницах весело стучали молоты.

Росту Андрей был среднего, лицом светлый, а глаза серые – словно утренний туман над Волховом.

Помогал Андрей отцу в мастерской: доски строгал, лавки да столы мастерил. Руки у него были ловкие, умелые – любое дело спорилось. Да только вот беда: едва возьмётся за работу, страх нападает. «А вдруг криво сделаю? А вдруг не получится? А вдруг люди посмеются?» – шептали тревожные мысли. Оттого и ходил Андрей чаще грустный, голову опускал, а улыбка на лице появлялась редко, будто гость незваный.

Однажды утром, когда роса ещё блестела на деревянных мостовых, а туман лёгкой пеленой стелился над Волховом, подошла к нему матушка Прасковья Саввишна, ласково погладила по голове и молвила:

– Андрюшенька, солнышко моё, отчего ты всё хмуришься? Руки у тебя золотые, сердце доброе, ум светлый – чего же боишься?

Вздохнул Андрей тяжело:

– Так уж, матушка… Видно, не дано мне уверенности да радости полной. Всё кажется, что не справлюсь, что хуже других…

Подумала мать, посмотрела на сына с любовью и мудростью и молвила:

– Сходи ка ты, Андрюшенька, за город, в лес новгородский. Там, говорят, есть место волшебное, где человек видит себя настоящего – не то, что другим кажется, а то, что в душе живёт. Может, там найдёшь ответ, отчего сердце твоё не радуется.

Обрадовался Андрей – а вдруг и правда поможет? Взял он с собой краюху ржаного хлеба, флягу с квасом да отцовский нож в кожаных ножнах. Перешёл по скрипучему мосту через Волхов, миновал сторожей у ворот и вышел за городские стены.

Сначала шёл Андрей по широким лугам, залитым солнечным светом. Там паслись коровы с бурыми и пёстрыми боками, лениво помахивая хвостами, отгоняя назойливых мух. Повсюду цвели ромашки – будто рассыпанные по траве белые звёздочки с жёлтыми сердцами, а среди них, как капли неба, синели васильки. Лёгкий ветерок колыхал траву, разносил медовый аромат цветущих трав, щекотал лицо и играл с прядями волос.

Потом потянулись берёзовые рощи – светлые, просторные, приветливые. Белые стволы в чёрную крапинку стройно высились вдоль тропы, а тонкая листва шелестела на ветру, словно перешёптывалась о чём-то своём. Солнечные зайчики прыгали по земле, пробиваясь сквозь ветви, а в вышине заливался песней жаворонок – так звонко, что сердце радовалось.

А дальше начался лес дремучий, новгородский – совсем иной, таинственный. Сосны-великаны тянулись до самого неба, их кора шершавая, в трещинах, пахла смолой. Ели стояли густые, тёмные, раскинув мохнатые лапы, будто стражи у входа в неведомые земли. Тропы здесь были звериные – едва заметные, петляющие между корявыми корнями и густыми кустами можжевельника. Воздух стал гуще, наполнился запахом хвои, прелой листвы и влажной земли. Где-то вдалеке ухала сова, а в чаще то и дело слышался шорох – то ли зверь пробежал, то ли ветер качнул ветку.

Шёл Андрей, любовался природой, да и не заметил, как заблудился. Огляделся – ни следа людского, ни голоса знакомого. Только птицы перекликаются да ветер в ветвях шепчет. Присел он на пенёк, задумался: «Куда же теперь идти? Как дорогу назад отыскать?»

И тут по низу леса, меж корней могучих елей, начал стелиться сиреневый туман. Он поднимался медленно, клубился, словно живое существо, окутывал стволы деревьев, прятал под собой мох и папоротники. Сперва Андрей подумал, что это просто утренняя дымка, но туман не рассеивался – он становился гуще, переливался неземным светом, будто сотканный из сумерек и звёздной пыли. Воздух наполнился тонким ароматом цветов и чего-то неуловимо волшебного, словно сама тишина зазвучала тихим перезвоном.

Андрей поднялся, заворожённый туманом, который обволакивал его, мягко касался лица, окутывал плечи, как лёгкая шаль. Всё вокруг изменилось: звуки леса стали глуше, очертания деревьев расплывались, а свет, пробивавшийся сквозь кроны, приобрёл мягкий, мерцающий оттенок. Казалось, сам воздух стал другим – более густым, насыщенным магией.

Когда туман начал рассеиваться, Андрей обнаружил, что стоит в совершенно иной части леса. Деревья здесь были выше и причудливее, их ветви сплетались над головой, образуя свод, сквозь который пробивались лучи странного, серебристого света. И тут сквозь густую хвою пробился необычный свет – не солнечный, а будто изнутри сияет, переливается всеми цветами радуги: то алым вспыхнет, то изумрудом заиграет, то лазурью засветится.

Знакомство с сокровенным зеркалом

Поднялся Андрей, пошёл на тот свет – и видит: посреди чащи, где даже звери редко ходят, стоит избушка на курьих ножках. Окна у неё не простые – зеркальные, отражают всё вокруг, да так ярко, что глаза слепит. А перед избушкой – чудо чудное: зеркало во весь рост, не деревянное, не стеклянное, а словно из лунного света сотканное. Сияет, переливается, будто живая вода. Его поверхность мерцает, будто в глубине таятся тысячи звёзд, а по краям вьются узоры, напоминающие ветви цветущей сирени. Андрей подошёл ближе, затаил дыхание – и понял, что это и есть то самое сокровенное зеркало, о котором ходили легенды.

Подошёл Андрей вплотную, заглянул в зеркальную гладь – и обмер. Не своё отражение увидел, а тени тёмные, страхи давние, мысли горькие, что в душе копились годами. «Что за диво? – прошептал Андрей. – Почто оно меня не узнаёт?»

И тут зеркало заговорило – не голосом человеческим, а словно шелестом листвы, звоном ручья, шёпотом ветра:

«Не диво я, добрый молодец, а зеркало души. Что в сердце носишь, то и показываю. Думаешь, что неудачник, – так и отражаюсь. Веришь, что всё получится, – и образ твой светлеет. Хочешь узнать правду о себе – загляни глубже, да не бойся того, что увидишь».

Замер Андрей, сердце в груди застучало чаще – будто птичка в клетке трепещет, хочет выпорхнуть, а в голове мысли вихрем закружились: «Что же оно покажет? А вдруг я и вправду не стою ни доброго слова, ни счастливого пути?». Хотел было отойти от зеркала волшебного, да ноги вдруг словно к земле приросли, не слушаются. Понял он: вот оно – испытание, которого так боялся да к которому так шёл долго. Шанс узнать, что же на самом деле таится в его душе, за пеленой страхов да сомнений…

Собрав всю свою волю в кулак, снова взглянул он в зеркальную гладь. И открылось ему зрелище дивное: не просто тени смутные, а целые картины из его жизни, увиденные сквозь призму страхов и сомнений.

Увидел он себя маленьким – стоит у широкого дубового стола в приделе Софийского собора, где шла учёба. В руках – берестяная грамота; буквы пляшут перед глазами, строки сливаются в неясную вязь. Начал читать – запнулся, перепутал слоги. А ребята, что сидели за такими же столами вдоль стен, сперва переглянулись, потом захихикали, а вскоре и вовсе разразились громким смехом. Кто-то крикнул: «Да он и азбуки не знает!», другой добавил: «В пастухи ему идти, а не в учёные!»

Щёки у Андрея вспыхнули, ладони стали влажными, а в груди – тесно, будто кто-то сдавил сердце холодной рукой. Опустил он глаза, сжал бересту так, что края затрещали, и подумал тогда с горькой уверенностью: «Я глупый. Никогда ничего не выучу. Всем смешно, а мне – позор…»

И вот – в зеркале та самая сцена. Но теперь, глядя со стороны, Андрей увидел то, чего не замечал тогда в детстве: вокруг него, словно чёрная паутина, растекался тусклый туман – это был его страх, его неуверенность, его вера в то, что он «не такой», «неспособный». Паутина оплетала душу, мешала дышать, заслоняла свет.

Но тут же, в глубине зеркала, проступил иной образ: учитель-священник, что сидел у окна, не смеялся и не ругал его. На столе перед ним лежали церы – вощёные дощечки для письма, – и раскрытая Псалтырь, по которой учили грамоте. Священник лишь слегка наклонил голову, посмотрел с тихим пониманием и едва заметно кивнул, будто говоря: «Попробуй ещё. Ты можешь. Не спеши, вспомни, как мы разбирали буквы вчера».

В тот миг Андрей словно снова услышал его спокойный голос:

– Читай не спеша. Вдохни глубоко, посмотри на строку, найди первую букву. Всё у тебя получится.

И в этот миг Андрей понял: то, что казалось ему раньше правдой («я глупый»), было лишь паутиной страха. А правда – вот она: он умел читать, он помнил буквы, он уже знал больше, чем думал. Просто страх затмил всё остальное.

– Неправда… – прошептал он, глядя на своё маленькое отражение. – Я не глупый. Я могу. Я буду учиться.

Потом мелькнуло другое видение – уже из тех времён, когда Андрей постигать отцовское ремесло. Стоит он в мастерской, у верстака, а перед ним – необработанная доска, гладкая и молчаливая, будто ждёт, какой след оставит на ней рука мастера. В руках – рубанок, тяжёлый, непривычный; пальцы сжимают его неуверенно.

Отец, Микула, стоит рядом – не помогает, не подсказывает, лишь наблюдает. Взгляд у него строгий, но не суровый: так смотрят, проверяя, готов ли ученик шагнуть дальше. Андрей глубоко вздыхает, проводит рубанком по доске – и сразу чувствует: не так. Инструмент идёт неровно, линия получается кривая. Он пробует снова – снова не то.

«Не справлюсь… – проносится в его голове. – Опозорюсь перед отцом. Он-то с детства дерево чувствует, а я… разве я смогу так же?»