Анна Берсенева.

Созвездие Стрельца



скачать книгу бесплатно

– Меня выживут! – испуганно шептала она Тамаре, которой в редакции отвели место за соседним с ней столом. – Не позволят, чтобы комната пустовала целый месяц, кого-нибудь поселят, скажут, временно, но выживут меня таким образом совсем, навсегда!

Тамаре казалось странным, что пожилой человек связывает слово «навсегда» с такой ерундой, как место в пансионате. Но старушку было жалко, и когда та попросила пожить в комнате до ее возвращения, Тамара согласилась. Почему бы и не пожить? Сосновый воздух, река, земляника, первые грибы и, главное, соседство интересных людей, которые работают в разных известинских изданиях, – все это было привлекательно.

Шанматье из Парижа не вернулась. Не с пансионатом оказалось связано для нее слово «навсегда», а с кладбищем Сен-Женевьев-де-Буа – там сестра ее похоронила. В редакции ей многие завидовали; Тамара поразилась, когда об этом узнала. Как можно завидовать смерти, пусть и в Париже, было для нее непостижимо. Оказалось, что зависть для большиства людей является самым сильным внутренним веществом; тогда она впервые это поняла.

Но понимание человеческой природы, приобретенное с помощью старушки Шанматье, не показалось ей существенным по сравнению с приобретением этой просторной местности, которую называли Махрой по имени деревни и Известиями по имени пансионата.

И каждый год после этого, и тридцать пять лет спустя Тамара по-прежнему проводила здесь лето, хотя все изменилось за это время в ее жизни.

Что особенного в Махре, сказать она не могла. Это было необъяснимо. Но когда она шла по березовой аллее, и не по аллее даже, а просто по широкой тропинке между березами к пятой даче, чувство, что она находится именно там, где и следует ей находиться, было у нее таким же определенным, как и в первый приезд сюда.

Внизу аллеи появился велосипедист, за ним бежали трое мальчишек и пудель Мак, названный в честь Иэна Макьюэна, романы которого переводил с английского его хозяин. Громко галдя и лая, все они промчались мимо Тамары.

А возле ее дома стояла тишина: никто из многочисленных известинских детей здесь не жил, их маршруты проходили стороною.

Воздух в комнате не успел еще застояться, ведь она уехала только вчера. Но Тамара все равно распахнула окно и глубоко вдохнула запах теплых сосен, наполнивший комнату.

Было бы понятно, если бы счастье от этого запаха и от этого покоя испытывал человек, привыкший к одиночеству, любящий его. Но она таким человеком не являлась точно, и ее здешнее счастье было поэтому необъяснимо.

Выглянув в окно, Тамара увидела Ингу Сергеевну и Веронику Андреевну. Они сидели за дощатым столом под соснами и пили кофе со сливками.

– Вернулись, Тамарочка? – спросила Инга Сергеевна. – Выходите к нам, мы вас кофе угостим.

Предложение было заманчивое: таких сливок, как у Инги Сергеевны, не было нигде. Даже в Италии Тамара ничего подобного не пила. Это было тем более удивительно, что молоко, с которого эти сливки снимались, Инга Сергеевна брала там же, где и все остальные известинские жители, в деревне за рекой.

И хозяйка, у которой она его брала, была известна, и не только Инга Сергеевна к ней ходила. Но вот поди ж ты, сливок таких ни у кого больше не получалось. А ведь это не пироги и не борщ – необъяснимо, необъяснимо.

Еще час назад Тамара думала о большом и существенном – о том, что дочка ее снова осталась одна, о жизни доктора Живаго, растворившейся во времени, о самом времени, в котором было содержание и был стиль… Но стоило ей только шагнуть за ограду Известий, как она словно в зачарованном кругу оказалась. Все приобрело другой масштаб и другое значение – и сливки, и кофе, и сосны, и солнце, пронизывающее нисходящими лучами разговор двух пожилых дам за столом на поляне. Все это было равнозначно, во всем чувствовался какой-то несомненный смысл. Он и был для Тамары главным в том явлении, которое называлось Махрой.

Дамы разговаривали о романе, который Вероника редактировала двадцать лет назад, когда еще работала в журнале.

– Вы бы видели, как он обиделся! – услышала Тамара.

– Кто, Вероника Андреевна? – спросила она.

Приглашение соблазнило ее, конечно, и она вышла из дома на поляну под соснами.

– Антон Трофимов, – ответила Вероника. – Помните его роман «Дождь»?

– Да, кажется, – сказала Тамара.

– Вот видите, уже никто не помнит, – заметила Инга. – А как он был популярен! Безосновательная слава, я и тогда говорила.

– Как он нам тогда свой новый текст навязывал, боже мой! – вспомнила Вероника. – И ведь говорю ему: не должно быть повторов, это снижает сюжетную динамику, а главное, тема, Антон Витальевич, ну что за тему вы взяли, ведь об этом писано-переписано!.. А он мне, представьте: повторы, говорит, нужны, потому что роман об отчаянии, а оно накатывает снова и снова, как волны, это именно так и должно быть, и какая разница, писано об этом или нет, а сюжетной динамики вообще здесь не нужно, это же не детектив. И ведь уверен был, что прав!

– Опубликовали? – поинтересовалась Тамара.

– Да ну что вы, – махнула рукой Вероника. – Переделывать он отказался. Да и умер вскоре.

Тамара наконец вспомнила Антона Трофимова. Двадцать пять лет назад его «Дождь» действительно все читали, это было удивительно, первый роман, а такой успех, и был его вечер в Центральном доме литератора, она делала репортаж для газеты, в которую недавно пришла тогда работать. Трофимов был мрачный и несветский, и прав в том споре наверняка был он, а не Вероника, которая и сейчас говорила пошлости.

Но сейчас Тамара подумала об этом лишь мельком. Все это было давно уже обдумано, и пережито, и как данность было ею принято, что такова природа безосновательного высокомерия, а может, просто человеческая природа.

Кофе пили не только со сливками, но и с какими-то особенными творожными конвертиками, которые Инга покупала по пятницам в деревенском магазине. Конвертики привозили из Александрова, нигде больше таких не было. Получше были, конечно, но именно таких – нигде.

– Ну, Тамарочка, что выставка? – спросила Инга. – Надо идти?

Инга была знаменита тем, что когда-то отклонила рукопись Довлатова – он прислал ее в издательство, где она работала редактором отдела прозы. Когда Тамара об этом узнала, то подумала, что будет обходить Ингу десятой верстой. Но постепенно ее возмущение сгладилось и не то чтобы перестало иметь значение, но как-то ушло на задний план. Ей не нравилась в себе такая мудрость – или как это следовало называть? – но в житейском смысле это было удобно. Не отворачиваться же от соседки при встрече, тем более если каждое лето живешь с ней в одном доме и три месяца кряду встречаешься по двадцать раз на дню. В такой ситуации не стоит ссориться из-за дел давно минувших дней, лучше просто о них не заговаривать.

К тому же с недавних пор к списку того, о чем лучше не заговаривать, прибавилось так много современных дел, что недооценка Довлатова перестала казаться предметом для разногласий.

– На выставку сходите обязательно, Инга Сергеевна, – сказала Тамара. – Атмосферная, как теперь говорят.

– Теперь много бессмыслицы говорят, – пожала плечами Инга. – Ну что такое атмосферная, можете вы мне объяснить, Тамарочка? Ничего не значащее красивое слово. Можно отнести к чему угодно. Или вот еще я слышала оценку: эпичная. Это что, по-вашему?

– То же, что и по-вашему, – улыбнулась Тамара. – Бессмыслица.

– Павел Петрович, идите к нам! – громко позвала Вероника, глядя на аллею между березами.

Паша, наверное, приехал следующей после Тамары электричкой и до Махры добирался автобусом. Он шел к себе на четвертую дачу. А пятая была расположена так, что с полянки перед нею просматривалась вся дорога от ворот. Пятая дача являлась поэтому мечтой для сплетников и созерцателей.

Тамара познакомилась с Пашей в свое первое здешнее лето. Он навещал отца, который жил в Известиях со своей новой семьей. Паша даже ухаживать за Тамарой пытался тогда, но она почему-то сразу восприняла его так дружески, как в двадцать лет не воспримешь мужчину, с которым у тебя может получиться нечто любовное. Так оно на всю будущую жизнь и вышло: не роман, но дружба. В молодости Тамара об этом сожалела даже, потому что Паша Вербинин был мужчина с блестящим глазом и женщинам нравился. Но теперь она этому радовалась. Толку ли в переглядках и поцелуях при луне! Дружеское расположение, не исчезнувшее за тридцать пять лет, куда дороже.

– Кофе остался как раз для вас, – сообщила Вероника. – И сливки. Посидите с нами пять минут, Павлуша, дружочек, расскажите, что там во внешнем мире происходит.

Может быть, дамы играли в патриархальную дачную жизнь немного слишком старательно, но Тамаре это нравилось. Большинство людей ни во что не играют, и жизнь их идет как идет, и представляет она собою нечто такое расплывчатое и вялое, что начинаешь ценить каждое усилие, которое придает ей форму.

– Спасибо, с удовольствием. – Паша бросил рюкзак под сосну и сел за стол. – Но вряд ли я вам что-то интересное расскажу про внешний мир. Всю неделю только и жду, когда из него сюда вырвусь.

Вероника налила ему кофе из никелированной итальянской кофейницы, Инга – сливки из фарфорового сливочника, сделанного в виде белой коровы.

– Счастье, – сказал Паша, глядя на корову.

– Что – счастье? – улыбнулась Инга. – Сливки?

– И сливки тоже.

Что он имеет в виду, Тамаре было понятно. Да и дамам, конечно, тоже. Во внешнем мире – в Москве, в том кругу, где была работа, родственники, знакомые, где все казалось привычным и ясным, – жизнь шла теперь лишь по инерции, царили в ней растерянность и апатия, более или менее умело замаскированные, а если кто-то испытывал задорную бодрость, значит, человек этот был неумный или лживый.

– Отпуск у тебя скоро? – спросила Тамара. – Ты вроде собирался в августе взять.

– Да вот не знаю, как теперь получится, – ответил Паша. – Какая-то лихорадочная у всех открылась активность. Планов громадье.

И это тоже была правда, не имеющая разумного объяснения. Такого количества новых проектов, идей и планов, какое появилось сейчас, Тамара давно уже не видела среди людей, с которыми так или иначе была связана ее работа. Все теперь что-то затевали, предлагали, искали на предлагаемое деньги… С деньгами, правда, дело обстояло хуже, чем с идеями, но все вели себя так, словно это ничего не значит и их планы, безусловно, осуществятся в ближайшее же время. Паша работал переводчиком в какой-то фирме, занимающейся недвижимостью; значит, и в этой сфере происходит что-то подобное.

– Ты завтра что делаешь? – спросил он.

– Ничего особенного. Сегодня вечером колонку пишу, а завтра ничего, – ответила Тамара.

Ей вдруг стало не по себе от собственных слов. Будто коснулась ее виска какая-то тревожная птица. Как же это так – ничего особенного нет и не будет в ее жизни? Или это только завтра? Или – никогда?..

– Я завтра вдоль реки хочу пройтись, – сказал Паша. – По берегу, до Неголова. Пойдешь со мной?

«Все-таки жаль, что я в него вовремя не влюбилась! – подумала Тамара. – Кто еще способен мне сейчас такое предлагать?»

Тревога исчезла так же мгновенно, как и возникла. Простой план, предложенный Пашей на завтра, развеял ее. Такая мгновенная перемена состояния только здесь была возможна. Все знали, что даже тучи ходят над известинским холмом кругами и, бывает, уплывают за речку и за Махру, не пролившись дождем. Вот и тревога уплыла.

– Пойду, – сказала Тамара. – Только давай не чуть свет, ладно? Иначе с тобой пойдет только мое бессмысленное физическое тело.

– Ты же вроде рано всегда вставала, – удивился он.

– А теперь встаю поздно.

Из-за бессонницы она действительно перестала быть жаворонком, только этого никто не заметил. Что ж, люди вообще не любят замечать перемены. Предпочитают считать, что в жизни много незыблемого. Это не так, но думать так – удобно. А значит, так и будут думать.

– Ладно, – согласился он. – Дождусь, пока твое тело наполнится смыслом.

Глава 6

Тамара сидела на травянистой кочке и смотрела, как течет в реку вода из родника.

– Видение отроку Варфоломею, – сказала она.

– У Нестерова там, по-моему, весна изображена, – заметил Паша. – Что-то молодое и зеленое.

– Но общее впечатление такое же.

Место, где остановились отдохнуть, напоминало картину Нестерова не столько пейзажем, сколько чувством, которое он вызывал. Во всяком случае, Тамаре казалось, что с нею сейчас случится какое-нибудь чудо. В Царевну-лягушку превратится, например.

Ракиты склонялись над узкой Молокчей, текущей в травяных берегах, светился на речном дне золотой песок и мелькали серебряные рыбки. Лес, через который текла река, темнел таинственно, как в сказке.

– Тебе хорошо, – посмотрев на Тамару, сказал Паша.

– Почти угадал! – засмеялась она. – Мне не то что хорошо, а так, знаешь… Драгоценно, вот как.

За годы, прожитые в Махре, она, конечно, бывала в этом лесу не раз. Не именно в этом месте – здесь как раз оказалась впервые, – ну так в других, тоже красивых. Но драгоценность состояния, в которое приводит ее этот лес и эти травяные берега, сделалась ей понятна только сейчас, и именно сейчас нашла она само это слово.

– Как ты живешь, Паша? – спросила Тамара.

Если бы не он, то и не понять бы ей о себе такую важную вещь. Она была ему за это благодарна.

– Да как все. – Он пожал плечами. – Как человек, из которого жизнь уже успела повытравить самолюбие.

– Как-как? – заинтересовалась Тамара.

– Это не я придумал. Тургенев, «Дым».

– Все равно хорошо, – улыбнулась она.

– Да, подмечено неплохо. – Паша улыбнулся в ответ. – Живу, в общем. Дети выросли, у них своя жизнь, я в ней побоку. Но внуки мной еще увлечены.

С семьей Паша жил на даче где-то под Рузой, а в Известиях снимал комнату для себя одного и приезжал сюда часто. Тамара понимала, что он делает это не ради отдыха от домашних, во всяком случае, не только ради этого, но по той же необъяснимой причине, по которой живет здесь она и которая понятна только своим.

Но сейчас в его голосе Тамаре послышалось что-то вроде горечи. И что она означает? Что и Пашу, как большинство мужчин, охватила иллюзия, будто жизнь на шестом десятке должна бы явить ему нечто совершенно новое? Да нет, вряд ли он думает, что жизнь его должница, не такой он человек. Во всяком случае, раньше таким не был. Но ведь люди меняются, иногда разительно, ей ли не знать.

– У тебя ничего не случилось? – осторожно спросила Тамара.

– Ничего.

«И у меня ничего», – подумала она.

Ей сделалось не по себе от этой мысли и потому понятно стало, что чувствует Паша.

– Расскажи что-нибудь, – попросила Тамара. – Что-нибудь интересное.

Недавно она шла ночью через парк, причина была прозаическая – туалеты в Известиях представляли собой деревянные домики в кустах, – и возле седьмой дачи, где сидела на поляне до утра известинская молодежь, услышала: «А расскажите что-нибудь интересное!»

Девичий голос, произнесший это в темноте, был таким звонким, что Тамара и тогда, и сейчас улыбнулась. Сейчас – тому, что повторяет слова какой-то семнадцатилетней девочки.

Паша ее просьбе не удивился.

– Интересное?.. – переспросил он. – Ты в Лондоне в Национальной галерее была?

Тамару тоже не удивил его неожиданный вопрос.

– Конечно, – кивнула она.

– Тогда, значит, и сама знаешь…

Кажется, он расстроился от того, что лишился возможности рассказать ей интересное, о котором она просила.

– Мало ли где я была, – сказала Тамара. – Вдруг не заметила, что ты заметил. Расскажи!

– Мозаику в вестибюле помнишь?

– Нет… А что за мозаика?

– Называется «Современные добродетели». Как думаешь, что на ней изображено?

– Понятия не имею! – Тамара засмеялась. – Даже представить не могу, что в современном мире считается добродетелью. Ну скажи, скажи!

– Юмор. Любопытство. – Паша загибал пальцы, и Тамара следила за ним с самой себе непонятной завороженностью. – Наслаждение. Непредвзятость. Безрассудство. Изумление. Сострадание. И праздность.

– Ничего себе! – Тамара даже головой покрутила, чтобы как-нибудь утрясся и упорядочился в ней этот феерический перечень. Она обнаруживала в себе сейчас только одно из названных качеств – изумление. – Понятно – сострадание. Или непредвзятость. Но безрассудство, праздность… Что в них добродетельного?

– Не знаю, – улыбнулся Паша. – Ты просила интересное – я рассказал. Мне это действительно показалось интересным. Во всяком случае, достойным размышления.

– Да, размышлять и размышлять, – согласилась Тамара. – Надолго хватит. Особенно в Махре.

– Почему именно в Махре?

– Ну, здесь же у нас та самая пустынная глушь, которая предназначена, чтобы понять, что в жизни нет ничего случайного и все полно общей мысли. Если ты свое существование считаешь не случайностью, а частью чего-то чудесного и разумного.

– Ого! – хмыкнул Паша. – Неплохие у тебя в Махре размышления!

– Это не у меня! – засмеялась Тамара. – Я тебя дразню просто. Это Чехов.

– А!..

Кажется, он немного обиделся, что она вздумала сыграть с ним в викторину.

– У меня своих мыслей не так уж много, Паш, – извиняющимся тоном сказала Тамара. – Но хорошая память позволяет мне обдумывать чужие и соотносить их с собой. Случайно или не случайно мое существование. Мир вообще случаен или не случаен. Движение он по кругу или стрела, летящая в цель. Это тоже не я придумала, – поспешно добавила она. – Но кто, не помню.

– Мир – стрела, летящая в цель? – усмехнулся Паша. – Вот на это совсем не похоже. В основном он из бессмыслицы состоит, как жизнь показывает. Пойдем? – Он поднялся с травы, протянул ей руку. – Жарко становится. Дойдем до Неголова, искупаемся.

Его рука была горячей, как будто солнечный жар вошел в нее.

Берег в деревне Неголово был песчаный, сосны подступали к самой воде. Река была здесь широкой и даже с омутом. К одной из сосен была привязана тарзанка, и мальчишки, раскачавшись, прыгали с нее прямо в этот омут.

Паша тоже прыгнул и поплыл против течения, а Тамара вошла в воду с пологого берега. Она плыла над светлым песком, над волнующейся темной травой и удивлялась, и радовалась тому, как легко, без всякого собственного усилия охватывает ее счастье. С другими только в молодости бывает, что счастье приходит просто от факта твоего существования, как гормональный бонус юного организма, а с ней это происходит здесь до сих пор, и даже туалет в кустах кажется ей поэтому приемлемым неудобством. Такое уж это место, Махра, – в широком смысле слова, вместе с известинским парком, и лесом, и рекой Молокчей, и этой вот дальней деревней Неголово у реки.

Тамара вышла из воды и под поплиновым сарафаном стянула с себя мокрый купальник. Свежесть от холодной речной воды, мгновенное тепло от воздуха и от нагретой сосны, к которой она сразу прислонилась, – все это ощущалось ею точно так же, как и тридцать лет назад.

В Махре хранится соль ее молодости, как в кончике иглы – бессмертие Кощея. Сравнение неромантическое, зато точное.

Паша тоже вышел из речки и лег, раскинув руки, на песок у воды.

– Илья Муромец припал к матери-сырой земле, – сказал он, не открывая глаз.

– А я с Кощеем Бессмертным только что сравнивала.

– Меня? – Паша приоткрыл один глаз и покосился на Тамару.

– Себя.

– Ну уж! – Он сел, посмотрел на нее прямым взглядом. – На Кощея ты не похожа.

– А на кого похожа? – с интересом спросила Тамара.

– На Катрин Денёв.

– Всего лишь? Мало в тебе романтики, Паша! – засмеялась она.

– Почему? По-моему, Денёв красавица.

– Покрасивее, чем Кощей Бессмертный, точно, – согласилась Тамара. – Но все-таки она всего лишь актриса, а Кощей – загадочное создание.

Смущение вдруг охватило ее. Не смущение даже, а только промельк его, дальний отсвет. Но и это показалось ей удивительным. Какое смущение, почему вдруг?

– Пойдем домой? – спросил Паша.

«Зачем? Давай еще побудем», – чуть не ответила Тамара.

Но все-таки сдержалась. Это она третий месяц на даче живет, а человек ненадолго приехал, мало ли какие у него планы.

– Как скажешь, – кивнула она.

– Я сегодня уезжаю, – словно оправдываясь, сказал Паша.

– Ты же вчера приехал только! – вырвалось у Тамары. – И то вечером.

– Ну да. – Он улыбнулся. Его улыбка не показалась Тамаре веселой. – Но и семью же надо навестить.

Странность этого дня словно выпуклой стала от его слов. Почему Паша приехал в Махру, Тамара могла понять, просто по себе это понимала. Но почему единственный день, который мог провести здесь, он решил провести вот так, в прогулке с нею вдоль реки, понять она не могла. А может, не хотела. Ей достаточно было самого этого дня – прекрасного, ясного, наполнившего ее счастьем – и не хотелось знать его подоплеку.

– Пойдем.

Тамара отошла от сосны. Но тепло прямого шершавого ствола долго еще текло по позвоночнику.

– Поедем, – уточнил Паша. – Если обратно пешком, дотемна не доберемся.

Они вышли из Неголова по короткой тропинке через лес, остановились на шоссе, и первая же машина подвезла их до Известий.

– Спасибо, – сказал Паша, когда они вошли в парк и остановились на аллее у поворота к Тамариной даче.

– Мне-то за что? – Она пожала плечами. – Это ты меня на прогулку позвал.

– Если бы не ты, ее бы не было.

Он быстро поцеловал Тамарину руку и ушел, оставив ее с тем странным ощущением, которое она заметила в себе сегодня, – то ли с недоумением, то ли даже с тревогой.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

сообщить о нарушении