Шифр Черной речки

Andy Smith

Шифр Черной речки

Шифр Черной речки

Я памятник себе воздвиг нерукотворный, К нему не зарастёт народная тропа, Вознёсся выше он главою непокорной Александрийского столпа.

А. С. Пушкин

Роман

Andy Smith

От автора

Эта книга – вымысел, хотя и построенный на реальных исторических событиях и фигурах. Дуэль на Черной речке 27 января 1837 года и смерть Александра Сергеевича Пушкина два дня спустя – факт, зафиксированный в документах, мемуарах и свидетельствах современников.

Однако в народе всегда жили слухи: будто поэт выжил, будто его увезли за границу, будто он стал монахом или писал под чужим именем. Эти легенды, порождённые любовью и нежеланием принять утрату, стали для меня отправной точкой.

В романе я позволил себе представить: а что, если кто-то действительно решился спасти Пушкина от неизбежной гибели – от долгов, от двора, от собственной гордости? Что, если цена спасения оказалась выше, чем кто-либо мог предположить?

Все персонажи, кроме исторических лиц, вымышлены. Совпадения случайны. События, противоречащие официальной истории, – плод воображения.

Книга написана с глубоким уважением к Пушкину и его эпохе. Если после прочтения вам захочется перечитать «Евгения Онегина», «Медного всадника» или «Я помню чудное мгновенье» – значит, цель достигнута.

Andy Smith

Глава 1. Листок в кармане мертвеца

Февраль 1837 года в Петербурге был особенно свиреп: мороз стоял такой, что дыхание застывало на усах, а Нева подо льдом казалась чёрной веной, по которой текла вся тяжесть империи. Снег падал не хлопьями, а мелкой, колючей крупой, забиваясь в воротники шинелей и в щели окон. Газовые фонари на улицах шипели и плевались, отбрасывая дрожащий свет на мостовые, где извозчики кутались в тулупы и тихо ругались на лошадей.

В здании Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии на Фонтанке царила привычная тишина – та самая, что тяжелее крика. Иван Петрович Соколов сидел в своём тесном кабинете на втором этаже, за столом, заваленным бумагами. Свет единственного газового рожка падал на его руки: тонкие пальцы с въевшимися под ногти чернилами, перо, которое он уже в третий раз за вечер сломал, слишком сильно нажимая на бумагу. Чернильница стояла рядом, с застывшими подтёками по краю, словно слёзы, которые никто не смел пролить.

Двадцать восемь лет. Титулярный советник. Чин, добытый не связями и не блеском ума, а упорным молчанием, точным исполнением приказов и умением не задавать лишних вопросов. В этих стенах молчание было валютой дороже золота. Иван Петрович знал это лучше многих: он видел, как исчезают те, кто слишком громко дышит.

Утром полковник Леонтий Васильевич Дубельт, не поднимая глаз от донесений, бросил на его стол тонкую папку, запечатанную красным сургучом. «Лакей секунданта Данзаса, некто Григорий Иванов, повесился в чулане своей квартиры. Проверьте лично. Нет ли политического следа». Голос Дубельта был ровен, сух, как звук затвора пистолета перед выстрелом.

Иван Петрович кивнул, взял папку и вышел. Шинель его была старой, с истрёпанным бобровым воротником, но тёплой – он не любил новых вещей, они привлекали внимание. По пути на Мойку, где жил Данзас, он смотрел в окно пролетки: Петербург казался ему огромным механизмом, где каждая шестерёнка знала своё место. А он был одной из них – маленькой, но необходимой.

Квартира Данзаса была опечатана полицейской печатью, но квартальный надзиратель, толстый мужчина с красным носом, впустил его без лишних слов, только козырнул и отошёл в сторону. Чулан находился в конце коридора, за кухней. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло холодом и чем-то ещё – сладковатым, тяжёлым запахом смерти.

Тело лакея висело на верёвке, привязанной к потолочному крюку. Ноги едва касались пола, лицо посинело, глаза вылезли из орбит, язык вывалился набок. Полицейский протокол уже лежал на столе в гостиной: «самоубийство в состоянии меланхолии, вызванной смертью господина статского советника Александра Сергеевича Пушкина». Иван Петрович перечитал бумагу дважды. Слово «меланхолия» звучало фальшиво, как монета, упавшая на паркет.

Он подошёл ближе к телу. Руки в перчатках ощупали одежду покойного. В карманах сюртука – ничего. В жилете – пара медяков и табакерка. Но когда пальцы скользнули по внутренней стороне шинели, они наткнулись на что-то твёрдое, сложенное вчетверо. Плотная бумага, хорошая, вержё, явно не лакейская.

Иван Петрович вынул листок пинцетом из походного набора – привычка, выработанная годами службы, – и развернул его под светом свечи, которую держал квартальный. Почерк был быстрым, уверенным, с характерным наклоном букв – тем самым, который он видел в тайных списках запрещённых стихов, переписанных от руки студентами и офицерами.

Строки гласили:

В тот час, когда над Невой дым,И выстрел эхом в снежной мгле,Я падаю – но встану жив,В тени, где правды нет в щите.Там, где река черна, как ночь,И лёд скрывает след кровавый,Я жду, пока уймётся боль,И голос мой останется с вами.Не верьте гробу, не верьте сну,Что смерть меня взяла в полон,Я жив, пока в сердцах живу,И в строках этих – мой закон.

Иван Петрович почувствовал, как холод пробежал по спине – не от сквозняка в чулане, а от чего-то иного, глубокого. Это стихотворение не было известно ни в печати, ни в списках. Поверхностно – элегия на собственную смерть, трогательная, но банальная. Но ритм был странный, как будто нарочно сбитый. Он присел на корточки прямо у тела, достал карандаш и начал записывать на полях протокола, мелким, почти неразборчивым почерком:

в-т-т-ч н-д н-в д-м → вторник черная речка дым

я-п-д-н-в-ж → я паду но встану жив

т-г р-ч ч-н к-н → там где речка черна как ночь

н-в г н-в с → не верьте гробу не верьте сну

я-ж п в-с ж → я жив пока в сердцах живу

Вторник – день дуэли. Черная речка – место. Дым – пороховой. А последняя строка – прямой намёк: поэт не умер.

Пальцы задрожали. Карандаш оставил кривую черту на бумаге, чернила размазались. Иван Петрович быстро сложил листок, сунул в потайной карман жилета и вышел из чулана. Квартальному он сказал спокойно, голосом, не допускающим возражений: «Обычное самоубийство. Меланхолия. Закройте дело».

Вернувшись в отделение к вечеру, он доложил Дубельту то же самое. Полковник посмотрел на него долгим, изучающим взглядом – будто видел насквозь, – но кивнул и вернулся к бумагам. «Хорошо, Соколов. Можете идти».

Ночью Иван Петрович не спал. Квартира его на Гороховой улице была маленькой, холодной: печь давно остыла, в окне завывал ветер, швыряя снегом в стекло. Он сидел за столом при свете сальной свечи – газ в его квартале ещё не провели, – и перечитывал строки снова и снова. Пушкин мёртв – это знал весь Петербург. Похороны были публичными, отпевание в Конюшенной церкви, тело увезли в Святые Горы под охраной. Но кто тогда писал это? И зачем простой лакей хранил записку, за которую его убрали так аккуратно, без следов?

Он вспомнил университетские годы: тайные чтения «Гавриилиады», «Андрея Шенье», «Вольности». Тогда Пушкин казался ему голосом свободы – острым, дерзким, неподвластным ни цензуре, ни трону. А теперь он сам служил в Третьем отделении, в той машине, которая душила этот голос. Совесть грызла его не впервые, но сегодня особенно сильно: он грыз ноготь на большом пальце, пока не выступила кровь, и всё равно не мог остановиться.

Если Пушкин жив – значит, дуэль была инсценировкой. Значит, кто-то очень могущественный организовал это, чтобы спасти поэта от долгов, от гнева двора, от ссылки или хуже. И теперь этот кто-то убирает свидетелей одного за другим.

На рассвете, когда небо начало сереть, в дверь громко постучали. Иван Петрович вздрогнул, перо выпало из рук. Он открыл – на пороге стоял агент в шинели с поднятым воротником, лицо скрыто шарфом. Молча протянул конверт, запечатанный красным сургучом с печатью отделения.

Внутри – короткий рапорт: тело барона д’Аршиака, второго секунданта, найдено в Неве у Литейного моста. Пуля в висок. Предварительное заключение – самоубийство.

Иван Петрович почувствовал, как паркет под ногами скрипнул, хотя он стоял неподвижно. Шаги убийцы уже слышались ближе.

Глава 2. Пуля в висок

Тума