Склеп

Андрей Ра

Склеп

Ночь над Темноградом стояла такая тихая, какой она вообще могла быть в городе, где каждый вечер из-за окон доносились крики, а по утрам из тёмных проулков выносили то, что осталось от неосторожных прохожих. Тучи висели низко, затягивая небо мутной пеленой, сквозь которую не пробивался ни лунный свет, ни звёздный, и единственным источником света на старом кладбище были телефонные фонарики.

Старое кладбище раскинулось на окраине, у подножия холма, куда не доходили уличные фонари. Здесь всегда было тихо, даже днём, и покосившиеся надгробия, провалившиеся могилы, ангелы с отбитыми крыльями давно стали частью пейзажа, к которому привыкли с детства. Склеп стоял у самой дороги, и его гранитные стены ушли в землю так глубоко, что казалось, будто он растёт из неё, медленно, веками, впитывая в себя всё, что попадало внутрь. Входной проём зиял чернотой, и оттуда тянуло холодом, застоявшимся, могильным, с примесью сладковатого запаха, от которого хотелось отшатнуться и уйти подальше.

Подростки не ушли, их было шестеро, и вторая бутылка дешёвого джина уже шла по кругу, когда Миха встал, широко расставив ноги, и объявил, что они идут внутрь. Парень вообще любил такие моменты, когда его слушают, когда он в центре, когда от его решения зависит, чем закончится вечер. Крепкий, коренастый, с вечно сбитыми костяшками и наглой ухмылкой, он походил на дворового задиру из старых фильмов, и в компании считался лидером не потому, что был самым умным или самым смелым, а потому что громче всех говорил и реже всех сомневался. Сейчас он размахивал бутылкой, как дирижёрской палочкой, и свет от телефонных фонариков плясал на его лице, делая черты резкими, почти зловещими.

— Короче, легенда такая, — Миха повысил голос, перекрывая шум ветра. — Там, внизу, похоронен один тип… Некромант в общем. Настоящий повелитель мёртвых, он лет триста назад он тут всем заправлял вроде как. Его, говорят, сама Госпожа прикончила, та, которой тут сектанты поклоняются, но кости чела остались. Если в полночь окропить камень кровью и позвать его, он встанет, ну и она появится. Верите?

Даня поморщился, он сидел на перевёрнутом ведре, которое притащил с собой ещё от автобусной остановки, и нервно крутил в пальцах незажжённую сигарету.

— Бред, — сказал он, но получилось неубедительно. — Детская страшилка, чтобы такие, как ты, по пьяни не лазили по могилам. Слушайте, может, ну его? Пойдём лучше в парк, у нас ещё выпивка осталась?

— Даня ссыт, — хохотнул Миха всем присутствующим с той особой интонацией, которая бесила собеседника больше всего.

— Я не ссу, — огрызнулся парень. — Просто считаю, что это тупо, у нас завтра пары вообще-то.

— Пары у него, — Миха закатил глаза. — Все слышали? У Дани завтра пары. Всё, расходимся.

Лена прыснула, девушка висела у Михи на плече, пьяная в стельку. Алкоголь действовал на неё странно: она не становилась агрессивной или плаксивой, как другие, а просто теряла связь с реальностью, превращаясь в большого ребёнка, которому всё смешно и ничего не страшно. Тушь размазалась по щекам, крестик на шее съехал набок, но она этого не замечала, увлечённо строча что-то в телефоне.

— А я слышала, что это правда! — она подняла голову и едва не свалилась, но Миха придержал её за плечо. — Мне бабушка рассказывала. Говорила, тут людей резали, прямо на алтаре, как скот, кости их до сих пор там лежат и по ночам они скребутся.

— Скребутся? — переспросил Саша, выпуская дым из ноздрей.

Он сидел на покосившемся надгробии, закинув ногу на ногу, и курил уже вторую сигарету подряд. Самый старший из них, целых девятнадцать лет, он читал форумы про городские аномалии и верил только в то, что мог объяснить, а ко всему остальному относился с ленивым скепсисом.

— Бабушка тебе ещё поди и про Снегурочку рассказывала, и про Деда Мороза. Про то, что от мастурбации слепнут и волосы на ладонях растут.

— Ну тебя! — Лена швырнула в него крышкой от бутылки, но промахнулась.

Игорь всё это время стоял чуть поодаль и грыз ноготь. Он всегда так делал, когда нервничал, а нервничал он почти всегда, так что ногти у него были обгрызены до мяса. Тощий, дёрганый, с вечно бегающими глазами и сутулыми плечами, он напоминал испуганную птицу, которая в любой момент готова сорваться и улететь. Под кедами хрустел гравий, он переминался с ноги на ногу, и этот звук был единственным, что парень производил за весь вечер.

Женя смотрела на него и думала о том, что надо бы сказать Игорю, чтобы он уже решился, сказал нет, остался снаружи, и она бы поддержала, но он молчал, как всегда, и девушка молчала тоже.

— Вся наша жизнь тупая, — философски заметил Саша, затягиваясь. — Хотя бы умрём весело.

— Вот! — Миха ткнул в него пальцем, едва не расплескав джин. — Саша дело говорит, а ты, Даня, если ссышь, так и скажи. Никто не осудит. Ну, почти никто.

Он подмигнул Лене, и та снова хихикнула. Даня посмотрел на них, потом на Женю, девчонка отвела глаза, потому что ей не хотелось лезть в склеп, но и оставаться снаружи одной, пока остальные будут внутри, тоже не хотелось, страх одиночества перевесил страх перед склепом, как всегда бывало.

— Ладно, — сдался Даня, и было слышно, как скрипнули его зубы. — Идём, но если что, я сразу назад.

— Договорились, — Миха хлопнул его по плечу так, что Даня пошатнулся. — Все слышали? Даня у нас на подстраховке. Если что, он первый бежит за помощью.

Заводила компании шагнул к самому порогу склепа и достал перочинный нож из заднего кармана джинсов. Лезвие тускло блеснуло в свете телефонов, когда он открыл его, зажав рукоятку в зубах, потом взял нож в правую руку, выставил левую ладонь и, всё ещё улыбаясь, сделал надрез. Неглубокий, но кожа разошлась сразу, и кровь выступила быстро, тёмная, почти чёрная в ночном свете. Миха сжал ладонь в кулак, и капли упали на каменный порог.

Женя смотрела, как они впитываются в гранит, будто вода в сухую губку, и камень оставался сухим, ни следа, ни пятнышка, словно он пил.

— Вставай, колдун! Или как там тебя?.. — выкрикнул парень в черноту, и голос его ушёл под каменные своды, заметался там, искажённый и размноженный. — Вставай, хозяин костей! И она пусть появится! Госпожа, приди!

Эхо ответило ему из глубины, растягивая последний слог, и затихло.

Они стояли и ждали. Секунда, две, три, пять, десять, ничего не происходило, даже ветер стих, словно прислушиваясь. Женя поймала себя на том, что задерживает дыхание, и заставила себя выдохнуть, медленно, через нос, как учили на школьных уроках физкультуры.

— Ну вот, — Миха опустил руку, и кровь с ладони закапала на землю, смешиваясь с землёй и гравием. — Ничего. Я же говорил, брехня, можно было и не резаться.

Лена тут же неуклюже засуетилась, достала из сумочки скомканный платок и начала обматывать ему руку, что-то тихо причитая. Платок был мятый, в каких-то старых пятнах, но другого всё равно не было.

— Ладно, — произнёс заводила компании, когда повязка наконец была кое-как завязана и платок начал пропитываться кровью, проступающей сквозь ткань. — Раз уж мы здесь, давайте хоть внутрь заглянем, что я зря кровь проливал что ли. Посмотрим, что там, две минуты, и обратно.

Он первым шагнул в темноту. Женя видела, как его силуэт растворяется в чёрном проёме, как свет его телефона выхватывает из мрака фрагменты стен, влажные, покрытые какими-то прожилками. Лена, чуть помешкав, пошла за ним, всё ещё снимая на телефон, хотя в такой темноте вряд ли что-то было видно. Саша, пожав плечами, затушил сигарету о надгробие, спрыгнул с него и неспешно двинулся следом. Игорь замер на пороге, Женя видела, как ходят ходуном его плечи, но тот всё-таки переступил порог, словно шагнул в ледяную воду. Даня последовал за ним, бормоча что-то себе под нос. Девушка вошла за всеми последней.

Холод внутри был совсем не таким, как снаружи. Не осенний, не ветреный, не тот, от которого краснеют щёки и немеют пальцы. Этот был могильным, шёл из глубины, из-под земли, из-под каменных плит, и он был не просто температурой. Он был присутствием, он прикасался к коже сквозь одежду, забирался под воротник, скользил по позвоночнику ледяными пальцами. Воздух внутри был спёртым, густым, с оттенком гниющей органики и железа, запах старой бойни, въевшийся в камень так глубоко, что выветрить его уже было невозможно.