Нецелесообразные люди

Андрей Кобелев

Нецелесообразные люди

– Вы. Да, вы. Подойдите поближе. Вы хорошо меня слышите?

Голос – ровный, сухой, без акцента. Ни мужской, ни женский. Комната, куда его втолкнули, была пуста: белые стены, белый потолок, стальной стол, два стула. Запаха почти не было – только лёгкий привкус хлорки. Наручники на руках тяжело тянули вниз.

– Да, слышу, – глухо отозвался он. – Слышу.

– Очень хорошо, – сказала она.

Он всё ещё не мог понять, где прячется собеседница. Звук раздавался будто отовсюду. Потом из стены тихо выдвинулся тёмный прямоугольник – экран. На нём проявилось лицо женщины. Слишком правильное, чтобы до конца верить, что это не маска: ровные черты, гладкая кожа, чётко очерченный рот. Волосы убраны в идеальный пучок. Взгляд – прямой, внимательный, пустой.

– Что здесь происходит? – спросил он. Голос сорвался на высокий тон. – Где я? Зачем эти… наручники? Это что, прикол? Как их… пранк?

– Пока рано задавать вопросы, – без тени улыбки ответила она. – Для начала я должна предъявить вам обвинение. Есть протокол, я обязана ему следовать. Продолжим.

– Какое обвинение? Где я? Кто вы такие? – он дёрнул руками, цепь на запястьях лязгнула. – Это какой‑то идиотский розыгрыш?

– Нет, – сказала она. – Спешу вас огорчить: это не шутка и не розыгрыш.

Пауза была короткой – как лист бумаги, перевёрнутый в деле.

– Вы обвиняетесь в недостаточном вовлечении в государство, – произнесла она таким тоном, будто читает курс валют. – Процент вашей полезности для общества за отчётный год ниже допустимого. Пятилетняя оценка также оказалась ниже разрешённой нормы. Это означает, что государство более не нуждается в вашем участии.

Он моргнул.

– В чём, простите, я обвиняюсь? В том, что… мало работаю? – он попытался усмехнуться. – Я, между прочим, пашу. Как умею.

– Мы проверили, – спокойно сказала женщина. – Налогов вы платите мало. Но это не увиливание от налогов – в таком случае ваше дело пошло бы по другой линии. Там вы смогли бы набрать дополнительные доли процента за счёт работы сотрудников компетентных органов. Следователи, инспекторы, суды – всё это увеличивает вашу полезность.

Он уставился на экран.

– То есть, если бы я… воровал, было бы лучше?

– Это могло бы дать вам краткосрочную поблажку, – кивнула она. – Но, к сожалению, вы предпочитаете жить тихо.

Она откинула взгляд вниз – явно читала.

– Денег потрачено на продукты – мало, гораздо ниже допустимого уровня. Одежда, лекарства, бытовая химия, предметы для развлечений – мало. Вы впустую занимаете место в обществе. В нормальном обществе все должны отдавать и принимать в равной мере. В мере, установленной государством.

– Да мы просто… неприхотливые, – пробормотал он. – Нам много не надо.

– Неприхотливые, – повторила она, словно пробуя слово. – Нет. Такие нам не нужны. С помощью таких, как вы, не прокормить такую большую нацию, как наша.

– При чём здесь нация? – он вскинулся. – И при чём здесь вообще я?

– Что значит «при чём»? – она чуть склонила голову. – Для того чтобы прокормить почти миллиард жителей нашего славного государства, необходима продуманная, хорошо отлаженная система. Должен быть большой товарооборот, чтобы обеспечивать работой или социальными выплатами такое количество людей. Если система даёт сбой, появляется много недовольных. Больше обычного. Итог – стирание.

Она произнесла последнее слово без нажима.

– Но учитывая, что мы – гуманное общество, – продолжила она, – мы готовы ответить на несколько ваших вопросов.

Он сглотнул.

– Что с моей семьёй? – спросил резко. – Они тоже… здесь?

– Ваша семья? – она на миг посмотрела в сторону, будто сверяясь с чем‑то. – Не переживайте. С ними всё будет в порядке. По крайней мере, с нашей стороны никакого вмешательства не будет. Наши аналитики приняли решение *оставить* вашу семью.

– Оставить, – эхом повторил он.