Человек не отсюда

Андрей Хиневский

Человек не отсюда

Иногда, чтобы найти себя,

нужно исчезнуть из мира,

где тебя давно уже не было.

ПРОЛОГ. КРАЙ

Шестьдесят этажей. Шестьдесят колец ада, выстроенных из стекла, стали и тщеславия. Артём Калинин стоял у панорамного окна, и под ним раскинулось его царство – Москва-Сити, холодное созвездие огней в предрассветной мгле. Он покорил этот город. Он купил его. И теперь город, как равнодушная зеркальная пустыня, молча возвращал ему его собственное отражение: человека в идеально скроенном костюме, с пустотой вместо сердца.

На запястье тикал механизм стоимостью хорошей квартиры. В тихих швейцарских сейфах дремали миллионы. Всё было. И ничего не было.

Телефон завибрировал в кармане, настойчиво, как тревожный пульс. Дмитрий. Когда-то – друг. Потом – партнёр. Сейчас – вестник конца.

Артём поднес аппарат к уху, не здороваясь.

«Твои офшоры, – голос в трубке был лишён всяких интонаций, как голос автомата, – светятся как ёлка на Красной площади. Ты стал проблемой. Завтра с тобой придут поговорить. Или ты станешь частью их решения, или ты станешь ненужным воспоминанием. Выбор, как всегда, за тобой.»

Связь прервалась. Артём медленно опустил руку. Он посмотрел вниз, на террасу ресторана, где при свете фонариков сидела его жена Ирина. Она снимала себя на телефон, ловя в кадр сияющие башни. Их брак был лучшей сделкой в его портфеле: её холодная, выверенная красота в обмен на его бездонный счёт. Никаких слёз, никаких сцен. Только взаимная отчётность.

Мысль, незваная и едкая, как всегда, упёрлась в одно имя. Отец. Инженер с завода ЗИЛ. Умер три года назад в однокомнатной хрущёвке, с бутылкой и хриплым проклятием в телефонную трубку: «Предал, сынок. Не страну. Себя предал. Душу за стеклянные бусы продал.»

Артём отвернулся от окна. Сорок лет. Итог – математически точный, как сводка с биржи: всё, что можно измерить в деньгах. И ноль – в той валюте, которой нет на рынках.

Спасения не существовало. Или существовало? Последней его странностью, последней нерациональной тратой, последним осколком какого-то другого «я» было финансирование проекта в подмосковном технопарке. «Квантовый резонатор», – бормотал его создатель, профессор Лев Матвеевич, чудак с глазами пророка и руками сантехника. Он говорил о параллельных мирах, о щелях в реальности. Артёму было плевать на физику. Его цепляло другое – абсолютная, детская вера в чудо. Вера, которую он сам потерял где-то на пути к шестидесятому этажу, обменяв её на первый свой миллион.

Теперь эта вера была последним клочком карты в кромешной тьме. Ехать было некуда. Бежать – неоткуда.

-–

Дорога за окном машины плыла, размытая дождём и усталостью. Артём гнал чёрный внедорожник по ночной Ленинградке, но куда? Не в аэропорт – его уже ждали. Не к «друзьям» – друзей не осталось. Адрес в навигаторе вел в технопарк, на последнюю отговорку, последнюю глупую надежду.

«Параллельные миры, – усмехнулся он вслух. – Идиот. Ты, Калинин, идиот. Бежишь от спецслужб к сумасшедшему профессору. Апогей карьеры.»

Но внутри, под толстым слоем цинизма, что-то ёрзало. То самое «что-то», что когда-то заставило его выписать первый чек на этот бредовый проект. Не надежда на спасение. Скорее – отчаянное любопытство. Что, если? Что, если за гранью этого выверенного, прогнившего насквозь мира есть… другой? Не лучше. Просто другой. Где он не был бы Артёмом Калининым. Где его отец, может быть, до сих пор ходил бы в свою проходную. Где слова «честь» и «совесть» не были бы музейными экспонатами.

Он заглушил двигатель перед убогим зданием из стекла и бетона. Горело только одно окно. Лифт, как и ожидалось, не работал. Артём поднялся по лестнице, и звук его шагов эхом отражался в пустом холле, будто за ним шёл кто-то ещё. Призрак того, кем он мог бы стать.

Лаборатория встретила его гулом, миганием лампочек и запахом озонованного воздуха. Сердце этого хаоса – «Квантовый резонатор» – смотрелся жалко: груда металла, проводов и стекла под куполом, больше похожая на инсталляцию современного художника, чем на портал в иные вселенные.

Профессор Лев Матвеевич, похожий на взъерошенную птицу в заляпанном халате, метнулся к нему.

«Артём Сергеевич! Что вы? В такое время! Система не готова! Я только тестовый цикл запустил, она нестабильна! Вы представляете, какие энергии здесь могут высвободиться? Мы можем всё это место в пыль превратить!»

Артём медленно обошёл установку. Вся его жизнь свелась к этому моменту в грязной лаборатории. К этому уродливому рукотворному солнцу. Он подошёл к пульту управления. В центре – главный рубильник под стеклянным колпаком. Красная надпись: «АВАРИЙНЫЙ ПУСК. ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕСТОВОГО ЦИКЛА.»

В голове не было плана. Не было даже мысли о спасении. Была лишь всепоглощающая, тотальная усталость. Усталость от денег, от лжи, от самого себя. От необходимости каждое утро снова надевать маску человека, у которого всё есть.

«А что, если это всё – правда? – пронеслось в голове. – Что, если за этим рычагом – не взрыв, а… выход?»

Но тут же накатила волна цинизма. «Выход. Куда? В небытие. Просто щёлкнуть выключателем и исчезнуть. Чисто, элегантно. Без пафоса.»

Это была не решимость. Это была капитуляция. Капитуляция перед абсурдом всей своей жизни. Рука сама потянулась к колпаку.

«Что вы делаете?!» – закричал профессор, но его голос словно долетал из-за толстого стекла.

«Я устал, Лев Матвеевич, – тихо сказал Артём, снимая колпак. – Просто устал.»

Он посмотрел на красную рукоять. Это был не прыжок в неизвестность. Это было… выключение. Окончание сериала, который давно перестал быть интересным. Последний жест отчаяния, который выглядел как дурацкая выходка.

«Интересно, – подумал он с почти детским любопытством, – а что будет, если дёрнуть? Мир дрогнет? Или…»

Он рванул рычаг вниз. Не с силой фанатика. А с лёгкостью человека, который бросает в урну ненужный билет.

Мир не взорвался. Он… растворился.

Белый свет, абсолютный и беззвучный, хлынул изнутри и снаружи одновременно. Боль пронзила не тело – самую суть его существа. Как будто его душу выдернули из привычной реальности, как зуб из челюсти, и бросили в ледяную плазму чистого времени и пространства. Мысли, воспоминания, страхи – всё это сплелось в один клубок и стало расползаться на нити.

Он не успел испугаться. Успел лишь подумать одну последнюю, кристально ясную мысль, пока его «я» таяло, как снежинка в пламени:

«Вот и всё. А я думал, будет больнее.»

И последняя искра сознания, уже не принадлежащая ему, а уносимая потоком, пометила его в никуда слабой, почти неслышной просьбой:

Хоть бы там было иначе…

ГЛАВА 1. БЕЛЫЙ ПОТОЛОК

Артём открыл глаза на белый, идеально чистый потолок.

Сознание вернулось не резко, а как медленный прилив. Сначала была только пустота, а потом – мягкое, но неоспоримое чувство себя. Он не рылся в чужих воспоминаниях. Они просто были. Его собственные. Но… иные.

Он был Артём Сергеевич Калинин. И он всегда им был. Вот только сейчас он лежал в больничной палате, а не в пентхаусе. В голове не было хаоса из двух жизней. Была одна, цельная, протяженностью в 42 года. Она просто оказалась совсем не той, которую он помнил ещё минуту назад. Или которая ему снилась?

Он поднял руку – привычным жестом, чтобы провести по лицу. Ладонь была знакомой, но мозоли на ней были другие – не от руля дорогого автомобиля, а от работы с чертежами и инструментом. Они были как родные.

Дверь открылась. Вошла медсестра, немолодая, с добрым, уставшим лицом.

– О, Артём Сергеевич, проснулись! Ну и напугали вы нас вчера. Как самочувствие?

Голос её был искренне заботливым. Это была не показная вежливость платной клиники, а обычная человеческая участливость, которая здесь, видимо, всё ещё в порядке вещей.

– Голова… кружится немного, – услышал он свой голос. Он звучал так, как должен был звучать. Хрипловато от усталости, но это был его голос.

– Ничего, отлежитесь. Ольга вам звонила, очень волновалась. Я сказала, что всё под контролем. Дочка передавала привет.

Ольга. Дочка. Имена отозвались в груди не взрывом новых знаний, а тихим, тёплым и очень знакомым чувством. Ольга, жена. Медсестра в детской поликлинике. Лариса, дочь, учится в девятом классе, увлекается биологией. Квартира в панельной девятиэтажке недалеко от завода. Велосипед в кладовке. Дача с шестью сотками под Звенигородом.

Он был Артём Калинин. Главный инженер смены на Московском автозаводе имени Лихачёва. На том самом ЗИЛе, где когда-то работал его отец. Только отец здесь не пил себя до смерти в хрущёвке. Он доработал до почётной пенсии, получил квартиру получше, и они с мамой до сих пор жили в Люблино, каждое воскресенье звали на пироги.

Всё это знание было в нём – цельное, непротиворечивое, как его собственная биография. Не было борьбы «двух я». Было одно «я», которое вдруг с ужасающей ясностью осознало: мир вокруг – не тот.

Он попросил принести его вещи. Медсестра кивнула и вскоре вернулась с аккуратной стопкой: простые, но крепкие штаны и рубашка, сверху – синий заводской китель с эмблемой ЗИЛ и нашивкой «Главный инженер смены». И кожаная папка.

Артём открыл её дрожащими пальцами. Паспорт. Тёмно-красная обложка. Герб. Надпись: «СССР». Он медленно открыл. Его лицо. Его имя. Артём Сергеевич Калинин. Национальность – русский. Год рождения – 1982. Прописка – Москва. Гражданство – Союз Советских Социалистических Республик. Дата выдачи – 11.03.2022.

2022-й год. СССР.

Он отложил паспорт, взял кошелёк. Вытряхнул деньги на одеяло. Банкноты. Советские рубли. Но не старые, потрёпанные, а новые, хрустящие, с современными элементами защиты. Тройка, пятёрка, десятка, червонец. На всех – профиль Ленина. В кошельке лежало 47 рублей 30 копеек. Сумма, которая в его прежней памяти была смехотворной. Здесь же, как подсказывало его нынешнее, единственное сознание, это были вполне серьёзные деньги. Его зарплата как главного инженера была 380 рублей в месяц. Квартплата – 18. Проезд на работу – 5 копеек в метро. Обед в заводской столовой – 30-40 копеек.

В 91-м здесь не грохнулось. Перестройка оказалась не ледоколом, разбивающим государство, а долгой, сложной, но управляемой реконструкцией. План скорректировали, дали ход кооперативам, открыли границы для технологий, но не для идеологического разложения – так говорили по телевизору. Страна осталась. Социалистическая, но уже не та, что при Брежневе. Более прагматичная. Медленно, но входящая в информационную эпоху на своих условиях.

И он был её частью. Не олигархом, выросшим на руинах. Не опустившимся работягой. А уважаемым, востребованным специалистом. Его жизнь была не блестящей, но… цельной. Прочной. Имевшей смысл, который заключался не в накоплении цифр на счёте, а в конкретном деле: обеспечивать работу сборочного цеха новейших грузовиков «ЗИЛ-Вектор».

Артём откинулся на подушку, глядя в белый потолок. Паники не было. Был шок, но шок холодный, аналитический. Его ум, тот самый, что строил финансовые империи, теперь работал с новыми данными.

Он не потерял себя. Он нашёл себя другого. Того, кто сделал иной выбор. Остался верен заводу, отцу, какому-то своему внутреннему стержню, который в той, другой жизни он продал за первый миллион.

«Значит, так, – подумал он с кривой, едва заметной улыбкой. – Никаких спецслужб за мной не охотятся. Никаких офшоров нет. Зато есть цех, который надо запустить после планового ремонта к понедельнику. Есть жена, которая ждёт звонка. Есть дочь, которой через неделю на олимпиаду по химии ехать.»

Он был в ловушке. Но это была не ловушка долгов и отчаяния. Это была ловушка другой нормальности. Стабильной, предсказуемой, социалистической.

«Ладно, – мысленно сказал он сам себе, тому прежнему Артёму, который остался где-то там, в белом свете небытия. – Посмотрим, что можно сделать в этой реальности. С чистого листа. С белого потолка.»

На его лице – лице инженера Артёма Калинина – не было смятения. Был расчётливый, пробуждающийся интерес. Как у шахматиста, которому только что расставили фигуры по совершенно новой, неизвестной доске.

Выписали его быстро, без проволочек. Врач, пожилая женщина с умными глазами за очками, похлопала его по плечу: «Калинин, береги себя. Завод без тебя – не завод, но и себя в землю не загоняй». Это была забота не как услуга, а как норма. Он кивнул, автоматически поблагодарив.

Стоя на крыльце больницы, он инстинктивно потянулся в карман за телефоном, чтобы вызвать водителя или заказать такси. Карман был пуст. Мобильника не было. Вместо него в памяти всплыла картина таксофона на углу и… ощущение, что это будет неоправданной, почти расточительной тратой. Проезд на такси через пол-Москвы? На его зарплату? Безумие.

Он вздохнул, смерив взглядом проспект. Схема Москвы в основе своей была та же. Метро «Автозаводская», Завод имени Лихачёва, его дом рядом. Но всё остальное… Он решил проехаться. Не домой сразу, а сделать крюк. Посмотреть.

Метро было чистым, не заляпанным рекламой кредитов и казино. Вместо плазменных экранов – мозаичные панно на тему покорения космоса и трудовых подвигов. Люди читали бумажные газеты («Правда», «Известия», «Труд») или книги в картонных обложках.