Я — Вермеер. Художник, обманувший нацистов

Андрей Тихонов

Я — Вермеер. Художник, обманувший нацистов

Глава 1. Холст, который не хотел сохнуть

Тюрьма предварительного заключения, Амстердам, 1945 год

Запах здесь был особенный. Не порох и не гарь от недавних бомбежек. Пахло сыростью, старой штукатуркой и — слабо, почти на грани галлюцинации — скипидаром.

Я сидел на жесткой койке и смотрел на свои руки. Руки художника. Они были чистыми, но я знал, что под ногтями навсегда въелась краска. Не та, которой пишут пейзажи для туристов. Другая. Та, что помоложе — семнадцатого века.

В коридоре лязгнули ключи. Я не обернулся. Я знал, кто это.

— Ван Меегерен. На выход. На допрос.

Молодой офицер в форме союзников смотрел на меня как на крысу, которую вот-вот раздавят. А я смотрел на него как на зрителя в первом ряду.

— Вы понимаете, за что вас держат? — спросил он, когда мы шли по длинному коридору, эхом отражавшему шаги.

— Понимаю, — ответил я. — За то, что я слишком хорошо рисую.

Он дернул меня за локоть. Мы вошли в кабинет. Там пахло кофе и сигаретами. На столе лежала папка. В папке — фотографии. Я узнал их сразу. Мои «Вермееры». Те самые, что висели в лучших галереях Европы. Те самые, что покупал сам рейхсмаршал Геринг.

— Вы обвиняетесь в коллаборационизме, — холодно произнес следователь. — В продаже национального достояния Нидерландов врагу. Это измена. Это может быть расстрел.

Я сел на стул, вытянул ноги и улыбнулся. Впервые за долгое время мне стало по-настоящему весело.

— Господин следователь, — сказал я тихо. — Вы неверно ставите вопрос. Вы думаете, я продал Герингу шедевр голландского искусства. Но это не так.

— А как?

— Я продал ему... себя.

Он замолчал. В кабинете стало тихо, только часы на стене тикали, отмеряя последние минуты моей прошлой жизни.

— Я не продавал Вермеера, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Я написал этого Вермеера сам. Всех их. Каждую картину. Каждого Христа, каждую женщину у окна, каждую жемчужину. Это мои картины.

Следователь откинулся на спинку стула и рассмеялся. Смех был нервным, недоверчивым.

— Вы хотите сказать, что вы — Вермеер? — спросил он, утирая слезу.

— Нет, — ответил я. — Я — Хан ван Меегерен. И я — величайший художник двадцатого века, потому что я обманул всех вас. Даже вас. И сейчас я расскажу вам, как я это сделал.

---

Мне вспомнился 1937 год.

Тогда я был никем. Меня звали «провинциальным художником». Мои полотна пылились в мастерской, а критики морщились, глядя на них: «Слишком старомодно, ван Меегерен. Слишком... академично».

Я ненавидел их. Ненавидел их за то, что они считали себя богами, решающими, что красиво, а что нет.

И тогда я решил сыграть с ними в игру. Я нашел старый холст семнадцатого века. Купил специальные краски. Я знал, как Вермеер смешивал лазурь. Я знал, как он накладывал свет. Я писал эту картину три месяца. Я не спал, я почти не ел. Я молился не Богу, а кисти.

И когда картина была готова, я позвал лучшего эксперта. Он смотрел на нее два часа. А потом посмотрел на меня. В его глазах был шок.

— Это... — прошептал он. — Где вы это достали?

— В одной частной коллекции, — соврал я. — Хочу продать.

— Это подлинник, — выдохнул он. — Это Вермеер. Неизвестный Вермеер.

В тот момент я понял, что мир искусства — это большой театр. И я наконец получил главную роль.

---

Следователь смотрел на меня, прищурившись.

— Вы врете. Вы просто пытаетесь избежать виселицы.

— Хотите доказательства? — я наклонился вперед. — Принесите мне холст и краски. И я напишу вам нового Вермеера. Прямо здесь. В этой тюрьме. И вы сами сможете убедиться, что я не лгу.

Он молчал. Я видел, как в его голове рушится привычная картина мира. Ведь если он поверит мне, то вся история искусства — это фикция. Ведь если он не поверит, то отправит на смерть невиновного.

— Зачем? — спросил он наконец. — Зачем вы это делали? Деньги?

— Деньги? — я усмехнулся. — Я продавал их за бесценок. Нет. Это не про деньги.

Я подался вперед, почти касаясь лицом решетки.

— Я хотел доказать им, что гений не зависит от имени. Что их эксперты — просто слепцы, которые верят в таблички на стенах. Я хотел, чтобы они восхищались мной, даже не зная меня. И я добился этого. Они вешали мои картины в музеях. Они гордились ими. А потом я отнял у них это. Одним признанием.

Я откинулся назад.

— Но самое смешное в этой истории, господин следователь... они до сих пор мне не верят. Они думают, что я сумасшедший. Или лжец. Потому что если они поверят мне, им придется признать, что они — идиоты.

В комнате снова стало тихо. Следователь закрыл папку. Его руки дрожали.

— Уведите его, — сказал он хрипло.

Меня повели обратно. Но я знал: я победил. Потому что теперь он будет думать об этом всю ночь. А завтра он принесет мне краски.

И я снова стану Вермеером.

---

Глава 2. Рецепт бессмертия

Амстердам, 1936 год

До того как я стал «Вермеером», я был Ханом. Ханом ван Меегереном. Человеком, который снимал комнату с протекающей крышей и смотрел, как богатые коллекционеры проходят мимо его работ, даже не задерживая взгляда.

Моя мастерская пахла льняным маслом и разочарованием. Я писал портреты богатых купцов и их жен. У них были лица, будто вырезанные из дерева, и глаза, которые не хотели смотреть на мир. Я рисовал их, брал деньги, а потом шел в местный музей.

Я стоял перед «Девушкой с жемчужной сережкой» и чувствовал, как во мне закипает злость. Вермеер был гением. Но он был гением семнадцатого века. А я — гений двадцатого. Почему его полотна висят за пуленепробиваемым стеклом, а мои пылятся в чуланах?

И тогда мне пришла в голову мысль, которая сначала показалась безумием.

Я не буду просить мир признать меня. Я заставлю мир поверить, что я — это он.

Первое, что я сделал — купил старый холст. Настоящий, семнадцатого века. Продал его мне один антиквар, не задавая лишних вопросов. Холст был темным, с трещинами, как морщины на лице старика. Идеальная основа.

Второе — краски. Я не мог использовать современные. Они слишком яркие, слишком химические. Я выписал из Англии редкие пигменты, которые использовали мастера Золотого века. Я смешивал их с маслом и смолой, добиваясь той самой текстуры, которая появляется только спустя триста лет.

Но самое сложное было не в этом. Самое сложное — это свет.

Вермеер был одержим светом. Он писал его так, будто солнце заглядывало в комнату только ради его картин. Он использовал камеру-обскуру, чтобы добиться идеальной перспективы. Я знал это из книг. Я знал, что мне нужно сделать то же самое.

Я работал в темной комнате. Свеча. Одно окно, занавешенное тряпкой. И я писал. Я писал так, как не писал никогда в жизни. Я накладывал мазки крошечной кистью, слой за слоем, пока не добился эффекта, будто картина светится изнутри.

Через три месяца на моем мольберте стояла «Христос в доме Марфы и Марии».

Я смотрел на нее и не верил своим глазам. Это был не я. Это был он. Я чувствовал, как от холста веет холодом семнадцатого века.

Я позвал эксперта. Старый, седой, с очками на цепочке. Он вошел в мастерскую, взглянул на картину и замер.

Он достал лупу. Он смотрел на каждый сантиметр. Он трогал холст пальцами. Он нюхал краску. А потом посмотрел на меня.

— Хан, — сказал он тихо. — Это... это же Вермеер.

— Да, — ответил я, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. — Я нашел ее в частной коллекции. Хочу продать.

Он снял очки. Протер их платком. Надел обратно.

— Это... это невероятно. Я знаю все работы Вермеера. Все до единой. Но эту... я вижу впервые.

Я пожал плечами.

— Значит, вы знали не все.

Он ушел, унося с собой справку о подлинности. Через неделю обо мне писали газеты. «Неизвестный шедевр Вермеера обнаружен в Амстердаме».

Я смотрел на свое имя в газете, но мое имя там не упоминалось. Там было только «Вермеер». И я понял: я добился того, чего хотел. Но это было только начало.

Потому что одна подделка — это случайность. Две — это уже тенденция. А двадцать — это гениальность.

Я начал писать. «Христос у Эммауса». «Женщина, читающая письмо». «Искупление». Я писал их каждую ночь. Я превратил свою мастерскую в фабрику по производству прошлого. И каждый раз, когда эксперты восхищались «Вермеером», я смеялся в кулак.

Но однажды в мою дверь постучали. На пороге стоял человек в элегантном костюме. У него был акцент, который я не сразу узнал.

— Господин ван Меегерен? — спросил он. — Меня зовут Йозеф. Я представляю интересы одного очень важного коллекционера из Германии.

Я сразу понял, о ком речь. Слухи ходили по всей Европе. Геринг скупал искусство. Он хотел все. И он хотел лучшее.

— Что вы хотите? — спросил я.

— Мой клиент слышал, что у вас есть Вермеер. Ему нужен еще один. Любой ценой.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

Глава 3. Суд кисти

Тюрьма предварительного заключения, Амстердам, лето 1945 года

Два дня я не видел ничего, кроме серых стен и баланды. А на третий день дверь моей камеры распахнулась так, словно туда собирался войти сам господь бог. Но вошел капитан Пиллер. За его спиной двое солдат тащили тяжелый деревянный мольберт, замотанный в холстину, и массивный ящик.

— Вы сумасшедший, Меегерен, — хрипло сказал Пиллер, швырнув на мою койку пачку сигарет. — Я поднял на уши половину министерства. Если это фарс и вы просто тянете время, я лично сколочу для вас виселицу.

Я поднялся, чувствуя, как мелко дрожат колени. Тюрьма — это не отель «Европа». Без привычного портвейна и щепотки морфия мое тело бунтовало. Но когда солдаты сдернули холстину с мольберта, я забыл о голоде.

В ящике лежали бутыли с лавандовым маслом, куски старого холста, соскобленные до нитки, и порошки пигментов. Пиллер достал даже бакелитовую смолу — бог знает, на каком военном складе он ее реквизировал.

— Нам нужен Вермеер, Хан, — Пиллер прислонился к стене, заложив руки за ремень. Солдаты с автоматами встали у дверей. — Эксперты вынесли вердикт: ваше признание — бред висельника. Никто не верит, что «Христа и блудницу» написал провинциальный мазилка. Пишите. Докажите, что эти руки обвели вокруг пальца Третий рейх.