Андрей Рудалёв.

Никто кроме нас. Статьи о стране и народе



скачать книгу бесплатно

Мою страну хотят оптимизировать

«Умные» головы настойчиво внедряют в головы новомодный тренд «неединая Россия». Дескать, страна уже давно, как лоскутное одеяло, швы которого давно пообтрепались и прогнили, единство страны – одна условность, закрепленная на географической карте. Что москвичи знают, к примеру, о Якутии? Что жители Приморья о Поморье? С Кавказом мы вообще не знаем что делать, а ведь еще есть Башкирия, Татарстан. Вот подрались две группы молодежи, здесь в поселке что-то не поделили, а тут село на село пошло – не иначе межнациональный конфликт – «неединая Россия». Как сказал однажды в радиоэфире нынешний властитель дум Матвей Ганапольский: «В том, что в нашей многонациональной стране нации презирают друг друга? Так это всем известно». Всем известно и точка. О чем еще можно рассуждать, о каком единстве говорить?..

Коммуникация в огромной стране совершается через СМИ, а они все в столице. Отсюда все, что вокруг воспринимается как экзотика. С этого угла зрения и стала внедряться в головы прогрессивная мысль о неединой стране. Запустили один-два человека глупость, превратились локальные глупости в политику изданий и стали кочевать в пространстве, покоряя многочисленные головы своими модными откровениями.

Вернее же говорить о невыгодной, неэффективной – таковой Россию стали считать.

На сайте «Православие и мир» было опубликовано письмо руководителя Мезенского лесопильного завода Архангельской области Ильи Забежинского «Москва. Путину. Открытый вопль»11
  http://www.pravmir.ru/moskva-putinu-otkrytyj-vopl/


[Закрыть]
. Это письмо-вопль, наверное, самый мощный и правдивый текст из тех, которые я читал в последнее время. Если кто помнит, то сюда в Мезень в свое время был сослан неистовый протопоп Аввакум. Из Мезени родом прекрасный писатель Владимир Личутин. Изумительные места. Если говорить о русском духе, то именно здесь его концентрация зашкаливает.

Забежинский пишет президенту Владимиру Путину, отталкиваясь от слов премьера Дмитрия Медведева, которые приводит в эпиграфе: «Считаю, что именно сейчас… нам нужно… уйти от политики сохранения занятости населения любой ценой. «Очевидно, что кому—то – это может быть довольно значительная часть населения – придется менять не только место работы, но и профессию, и место жительства»…

Гагаринский призыв. Но только тогда вектор был вперед, на освоение новых пространств, то куда теперь? В никуда, в пустоту, бежать с территорий, забрасывать их. терять?..

Письмо Забежинского о важной проблеме: о том, что свертывается наше жизненное пространство, о том, что огромные территории почему-то признаются бесперспективными, о том, что «неэффективных» людей предлагается вывести из оборота, как старые денежные купюры.

О том, что рассуждают об этом люди – министры, экономисты, которые совершенно не представляют себе страну, которые питаются кабинетными фантазиями, да виртуальными реальностями. Говорят о живых людях, как о неодушевленных предметах.

Как-то разговаривал с другом, который работает на ТЭЦ, тот посетовал, что сейчас всем управляют экономисты. Все оптимизируют, на все смотрят с точки зрения перманентной выгоды, а в тоже время, например, ремонтная база – практически полностью разрушена. Зачем за чем-то следить, что-то ремонтировать, когда нужно выжать максимум выгоды сейчас, а потом можно все оптимизировать? Простые слова, но они жутко правдивы. Эффективные менеджеры, экономисты, юристы – это ведь такая публика, у которой по определению не может быть государственного мышления, потому как мышление их принципиально иное.

Кто определяет неэффективность, кто ее знает, кто раздает звание «неэффективный»? Или все эти заявления – не более, чем оправдание неэффективной экономической политики?

«С чего он взял, что наши работники неэффективные? У него какие критерии? У нас рамщики все высшей категории. У нас сортировщики, браковщики, обрезчики, фишкаристы… У нас кого только нет. У нас победители всесоюзных и всероссийских профессиональных конкурсов. У нас даже гробовщики – первый класс. Судя по всему, именно эта профессия теперь будет особенно востребована. Когда всех выведут из оборота» – пишет директор лесопильного завода.

Может быть проблема в том, что сейчас вся страна свертывается в одну точку, прижимается к столице поближе, чтобы не признали ее неэффективной, чтобы не сократили, не заоптимизировали? В том, что в государственной политике нужно четко обозначить центробежный вектор. Вектор обретения знания о стране, нового ее освоения? Это и должно стать нашей национальной идеологией, о которой все мы стенаем, нашей целью и задачей.

«Приезжайте, дорогой Владимир Владимирович, к нам в Мезень. Корреспондентов побольше возьмите. Операторов с кинокамерами. Встретьтесь с рабочими нашими, с женщинами нашими – труженицами. И вот так перед камерами, при всех. Уже скажите всей стране, что это неправда. Что перемудрили Ваши эти, которые в пиджачках. Что Россия – она не только в столицах Россия. Что Россия – она Россия везде. Что моногорода не бросите и производство поддержите. Что Русский Север, который заселялся пятьсот лет, останется по-прежнему Русским Севером. Что он не обезлюдеет, не запустеет», – пишет Илья Забежинский.

А ведь и, правда, съездите. Посетите село с роскошным названием Дорогорское. Кимжу, Жердь, Лампожню… Прокатитесь по реке Мезень, Пёза, Кулой. Это такие места – рядом с которыми полмира со всей его экзотикой не стояли. Потолкуйте с тамошними мужиками, и вы увидите настоящую человеческую мощь, ощутите русские исконные витальные силы, об увядании которых любят рассуждать многомудрые дядьки в московских студиях. Если не упадете на колени перед ними, то разрыдаетесь, потому как увидите в их глазах русскую правду, русское знание, о которой сейчас только побасенки ходят, да бредни глупцов. Напитайтесь Россией настоящей, а не той карикатурой, которую навязывают СМИ-лубки, да преподносят в своих отчетах эффективные экономисты.

Что если рассуждения о «неединой» России – это попросту информационный вброс, прикрывающей главное: в нынешней системе координат, которые превалируют в нашей политике, экономике, страна воспринимается исключительно нерентабельной и неэффективной. Соответственно, ее необходимо оптимизировать. Проект оптимизации России – каково звучит?!..

Вестники преображения мира

Одна из главных радостей отечественного кинематографа последнего времени – картина режиссера Александра Велединского «Географ глобус пропил» по одноименному роману пермского прозаика Алексея Иванова. У фильма много достоинств, но, видимо, главное – он удачно срезонировал с основными общественными ожиданиями, чаяниями. Он дал надежду на выход за пределы обыденности, временной данности, в которой мы все замерли, будто оглушенные, потеряли ориентацию в пространстве и времени. Дал надежду на то, что все возможно изменить.

Главный герой Виктор Служкин – внешне апатичный, бездеятельный пофигист волею судьбы ставший учительствовать. При этом он воспринимает мир, как чудо и это чувство пытается сохранить.

Свою философию герой с победоносным именем развил ученице Маше во время открытого урока на Каме: «Живем посреди огромного континента, в самом его центре, можем сесть в лодку и доплыть до Австралии». Именно река – выход в большой мир, средство преодоления ограниченности.

Служкин у Велединского, как пушкинский Елисей, идущий в поисках своей любви, то и дело повторяет обращение к стихиям: «Ветер, ветер! Ты могуч…». Возможностью соприкосновения с чудом он поделился и со своими учениками в походе, и в итоге те также совершают чудо – самостоятельно проходят сложный Долганский порог. Через переживание чуда, через ощущение, что все возможно, пролегает путь к свободе. К личному осознанию: «Я свободен!»

Служкин пребывает в ожидании, в чаянии новой жизни, где все возможно. Практически, как былинный герой, деятельные силы которого дремлют до поры, не растрачиваются по пустякам.

Важно, что в кадр фильма несколько раз попадает лозунг, выложенный большими буквами на набережной Камы: «Счастье не за горами». Вовсе не обязательно плыть до дальней Австралии, достаточно знать, что это возможно. Но что впереди? Этот проект счастья может остаться попросту нереализованным. «Пропил глобус», остается пропивать дальние страны, возможность счастья?..

В «Дальних странах» эта жизнь сама естественным образом приходит и далекое становится близким, родным. Происходит материализация тезиса о счастье, которое не за горами, построение новой жизни.

«Дальние страны» – это повесть Аркадия Гайдара, написанная в 1931 году. Повесть, как и само творчество Гайдара, в последнее время настоятельно подзабытая, поэтому не грех ее напомнить.

Развертывается кардинальная метаморфоза. Она преодолевает ту обреченность, описанную в самом зачине повести: «Зимой очень скучно. Разъезд маленький. Кругом лес. Заметет зимой, завалит снегом – и высунуться некуда». Вестник преображения мира, его революции – «серебряная точка», которая сверкнула в небе на глазах у ребят – «могучий и красивый» аэроплан. Главные герои повести – подростки Петька с Васькой провожали его глазами и заключили, что аэропланы летают только в дальние страны. Такова инерция обреченности.

«В ближние и на лошади можно доехать», – мечтают ребята, практически как Служкин, глядя на полет аэроплана. – «Мы, когда вырастем, Петька, то тоже в дальние». В дальних – есть заводы, вокзалы. Здесь – ничего этого нет. Тоска и пустота.

Однако потом «стальная птица» стала возвращаться, кружить, и откровением повис вопрос: «Разве у нас дальние?» Счастье не за горами?

Вскоре из газеты все узнали, что рядом собрались строить огромный алюминиевый завод. «Богатые, пишут, места у нас насчет этого алюминия. А мы живем – глина, думаем. Вот тебе и глина» – преображается само место, пространство. Оказалось, что его попросту не знали, а потому здесь царила тоска. На реке построят плотину, установят турбины, и завод будет работать от электричества. Из ближнего, заурядного, синонима скуки оно становится богатым, раскрывается мощный потенциал. Собственно, о ценности своего места, ближней земли и вещал своим ученикам Служкин в «Географе», но ему мало кто верил, все думали исключительно о дальних странах, о нездешних перспективах.

С преображением пространства увеличивается и чувство собственной гордости, уверенности в своих силах у ребят. «А вырасту – будет еще лучше. Вырасту – сяду на настоящего коня, пусть мчится. Вырасту – сяду на аэроплан, пусть летит. Вырасту – стану к машине, пусть грохает. Все дальние страны проскачу и облетаю» – мечтал Петька. Представлялось ему, что везде он будет первым. Причем все это не в дальней перспективе. Уже сейчас они стали помогать на строительстве и даже раскрыли убийство.

Человек – звучит гордо.

Все в гайдаровской повести начинает жить новой жизнью и даже дома построили новые на новом месте. Безликий разъезд №216 переименовали в станцию «Крылья самолета». Жизнь обрела стремительность. Полет. Гайдар пишет, что Ваську: «не пугала эта быстрота – она увлекала, как стремительный ход мчавшегося в дальние страны скорого поезда». Не только его одного, многих. Все пришло в движение.

Прежний мир стремительно менялся. Раньше было пусто, изредка гоготали гуси, а теперь – грохот, звон, треск работы, жизни: «Дальние страны, те, о которых так часто мечтали ребятишки, туже и туже смыкали кольцо, надвигались на безымянный разъезд №216. Дальние страны с большими вокзалами, с огромными заводами, с высокими зданиями были теперь где-то уже не очень далеко».

Раньше здесь царила скука и пустота. Уезжала молодежь, так как не было работы, перспектив, как это в свое время сделал брат Павел. Он работал слесарем где-то «очень далеко», но теперь возвращается с семьей, узнав, что здесь кипит работа, новая жизнь. Дальние страны возвращаются. Мать, которая когда-то жалела о посаженных огурцах, которые пришлось бросить из-за переезда, теперь радуется возвращению старшего сына.

В финале произошла трансформация и таких фундаментальных понятий как жизнь и смерть. Параллельно происходит праздник закладки корпуса нового завода и похороны убитого председателя. И на этих похоронах были выступления о том, что без усилий, без борьбы, без жертв «новую жизнь не создашь и не построишь». Эта устремленность в будущее у Гайдара преображала и саму смерть, которая казалась преодоленной, вместо нее – новая жизнь и на похоронах говорили о новом заводе.

Будто слышится пасхальный возглас: «Смерти больше нет!»

Важно еще и то, что в итоге этого глобального преображения создалось ощущение единого целого: «все это частицы одного огромного и сильного целого, того, что зовется Советской страной».

В финале ребята наблюдают скорый поезд, который через преображенный переезд пролетел в далекую Сибирь, осваивать и дальние страны.

Движущая сила преображения – устремленность в будущее, на разрыв пространства, устремленность в дальние страны, которые становятся ближними и изменяют все окружающее.

Учитель Служкин говорит об Австралии, о возможности чуда на фоне покрывающейся коркой льда безмятежной реки, сидя на покоящемся, ржавеющем бездвижном речном суденышке. Мир этот, будто засасывает воронка прошлого, покрывает все ржавчиной, леденит, преграждает перспективы. Наступает зима. А зимой, как мы помним у Гайдара: «очень скучно. Разъезд маленький. Кругом лес. Заметет зимой, завалит снегом – и высунуться некуда». Вот поэтому и понадобилась весна и поход учителя со школьниками. Но что дальше?

Мы буксуем в прошлом, ветхом. Вместо движения вперед страна стала свертываться в прошлое, прятаться в него, идти назад. Она потеряла дело. Превалирует примитивная экономическая логика женщины, жалеющей посаженные огурцы, которые пришлось оставить. С заводом – не известно что будет, а огурцы – они вот, в наличности. Быстрые понятные средства к существованию. Мужчины бегут в дальние страны в поисках лучшей доли, расползается пустота, свертывается пространство, как и мельчают амбиции людей, их чувство собственного достоинства, гордость. Они перестают мечтать о большом и всматриваться в небо. Чаять преображения мира.

Служкин у Велединского-Иванова пребывает в ожидании большого дела, он готов к нему, готов служить. У Гайдара представлено это большое дело и показан вектор движения вперед, чтобы преобразить настоящее, сделать далекое близким.

Служкин ждет дальние страны. Придут ли они? Начнет ли кружить аэроплан или и дальше будет наступать пустыня?

Эхо атомного взрыва

Отлично помню, что в детстве, которое можно хронологически обозначить первой половиной 80-х, любой гул самолета в воздухе всегда заставлял думать: свой или вражий. Конечно, по одному гулу это точно определить было невозможно, поэтому каждый раз с замиранием ожидал услышать невообразимый грохот и увидеть гигантский смертоносный гриб, который бы разрастался вширь и вверх на территории завода в паре километров от дома, засасывая в себя силы и энергию всего живого. Тогда практически наверняка знал, что если не сегодня, то завтра, через месяц или год, но он обязательно вырастет на моих глазах и иного другого варианта быть не может. И это было бы последнее мое видение: прекраснейшая картина атомного взрыва, который поставит точку на всем. Летом в деревне чувствовалось определенное облегчение. Все-таки за сто пятьдесят километров от города, здесь, как в бомбоубежище, надежно, грибу не нужная моя река с озером, мой лес с полями, здесь других грибов в избытке. Но там в городе остались мои близкие, самые дорогие…

Сейчас, вспоминая все это, почему-то в сознании всплывает пересказанная реплика князя Мышкина: «Красота спасет мир». Тогда я ее не знал, но четко понимал: идет «холодная война», что враг только и ждет удобного повода, чтобы украсить мой горизонт смертоносным грибом. Об этом всякий раз свидетельствовала телевизионная картинка, голос из радиоприемника, политические карикатуры в газетах и журнале «Крокодил». Любые новости твердили о проклятых империалистах, которые смотрят на меня в лупу спутника и ждут удобного момента, чтобы вероломно напасть. Этот информационный фон создавал ощущение детского страх. Подобный, но сильно надуманный, ощутил недавно, когда друзья постелили мне на балконе, а ночью проснулся от чудовищного ощущения, что подо мной разверзлась десятиэтажная бездна, от которой меня отделяет всего лишь небольшая бетонная плита. Утром, как только появилась возможность, с облегчением покинул этот балкон и страх остался лишь в ощущениях и воспоминаниях.

С другой стороны, тогда четко понимал, что если проткнуть земной шар насквозь, то там с той стороны живет примерно такой же ребенок, который также периодически всматривается в линию горизонта, когда в воздухе заслышится самолетный гул. Взрослые дядьки это назвали – паритет.

Тогда ребенком мне тоже больше всего хотелось избавиться от этого страха, чтобы можно было не думать, чей самолет там летит наверху, не ожидать всевозможных последствий и бездны, как конечной точки. Радость, замешанная на облегчении, появилась, когда картинка, голоса стали твердить, что теперь нет врагов, а есть только друзья, что всем можно верить и вех любить. Ребенок зацепился за это: друзья, друзья! И готов был все простить, на многое закрыть глаза, которые много стали замечать, взрослея. Только бы забыть те кошмарные ожидания и конструируемую воображением картинку атомного гриба. Как оказалось, таких детей была чуть ли не вся страна.

Однако во всем этом страхе была продуктивная, если так можно выразиться, составляющая. Будучи несмышленым ребенком, четко ощущал включенность в мировой процесс. Мой город, завод, окружающие люди, я были включены в реальную историю. Мы все пребывали практически в центре нее, и неважно, где ты находишься: в Москве или Северодвинске – ты в мировой исторической цепочке, и сама история могла заявиться в любой момент к тебе в дом тем же атомным грибом. Я не утверждаю, что все держалось исключительно на одном страхе, он лишь реакция человека, взирающего на огромные исторические масштабы, вглядывающегося в гигантскую перспективу, которая завораживает и пугает. Но с потерей, в том числе этого страха, пропало ощущение твоей личной включенности в большой мир, в великий процесс. Появилось другое – переживание заброшенности. Город моментально потерял свою притягательность, стал бесперспективным. Если раньше в него стекались со всего Союза перспективные кадры, то теперь из него потянулись люди. Начался людской исход. Он попросту стал тупиком – населенным пунктом, где заканчиваются рельсы. И это не один он такой – подобные процессы пошли повсеместно. Единая глобальная сеть вовсе не виртуальная, но реальная разбилась на осколки, которые теперь существуют сами по себе. Гигантские задачи, одно единое общее дело куда-то испарилось и рассеялось. Атомный гриб не вырос, но произошло что-то другое. Вместо него все вокруг будто заволокло болотной ряской.

В принципе на этом же в одном из своих интервью сделал акцент Захар Прилепин: «СССР – место, где я родился. …есть вещи совершенно очевидные и неоспоримые. И не так давно их произнес не я, а Анатолий Чубайс. Он сказал, что в течение двадцатого века Россия при всех чудовищных своих закидонах и издержках советского репрессивного аппарата, при всем этом ужасе, была ключевой, одной из главных стран на земном шаре, которой было дело до всего. Она занималась Латинской Америкой, Африкой, Антарктидой, Арктикой, подводными глубинами и Космосом. Ей до всего было дело».22
  http://rus.ruvr.ru/2013_04_20/212052249/


[Закрыть]
Именно тогда было важно ощущение причастия к этому большому делу, славной стране, о «которой знали все, и которая была у всех на устах». Да, в этом был определенный момент утопии, но зачастую внерациональные вещи дают толчок для мощных прорывов и сдвигов вперед, для рождения смыслов, для которых должен быть также прочный фундамент. Прагматика же, узкоутилитарные вещи ведут к сужению горизонтов, к мысли о том, что не выгоден не то, что космос и океанские глубины, но и сама просторная страна.

Вот поэтому сейчас и произошло все наоборот. При нашей открытости миру реальной и сетевой, при том, что о пресловутом «железном занавесе» уже никто и не вспоминает, мы становимся все более провинциальными, мы сами уже ощущаем себя мировой периферией, этаким гигантским захолустным дачным поселком, в котором можно навсегда завязнуть или, если повезет, вырваться в большую жизнь.

Мы разорваны между временем и пространством. Будущего практически не видим, разве что кликушествуем о грядущих катаклизмах и развале всего и вся. Настоящее – как правило, воспринимается за ошибку, историческую перверсию, насмешку судьбы, где все мелко и ничтожно. Главный объект приложения сил – прошлое. О нем можно с нежностью ностальгировать или обрушиться на него с проклятиями, но так или иначе безэмоционально к нему не относимся. По сути, часто живем им одним.

Наше пространство – так же переживается ущербным. Мой Северодвинск теперь – это исключительно место, где заканчиваются рельсы, отсюда следует уносить ноги под любым предлогом. Недавно был в Саратове и там у местных проскочила реплика, что это умирающий город. Но какой же он умирающий, почти миллионник, красавец, раскинувшийся на берегу прекрасной Волги?!..

Опять же из детства: тогда мы смеялись над «тупыми» американцами, которые не знают, где находится та или иная страна. Но теперь мы сами в своей стране отчетливо знаем лишь несколько топонимов. Отлично понимает: вот Питер, вот Москва, все остальное – полулегендарные места, куда можно путешествовать, но жить совершенно не перспективно. Выбор вариантов ограничен, сами не знаем своей страны и все ее пространство подсознательно оцениваем с точки зрения близости к столицам. Для любого молодого человека, который мечтает в жизни чего-либо добиться, сейчас возникает только несколько стереотипных вариантов: те же столицы, ну и джек-пот – это заграница – райские кущи, где нужно учиться, трудиться и жить власть. Других вариантов практически нет, их никто не видит и не предлагает. Совершенно дико бы воспринималось, если выпускник школы мечтал бы учиться не в Москве, а, например, в Нижнем Новгороде, Омске, Новосибирске, Владивостоке. Также из разряда невероятного, если блестящий выпускник престижного вуза вдруг вознамериться ехать в тот же Северодвинск. Сейчас для нас это вовсе не варианты судьбы, мы запрограммированы на совершенно ограниченный набор. Вся эта ограниченность и производит провинциальную психологию, которая питается нашим нигилизмом к своему времени и пространству, нашим ощущением своей потерянности, не включенности в общую жизнь. Поэтому и все твердим о вырождении, измельчании, вымирании, о необратимости всех этих процессов и ощущаем полнейшую пустоту, как девочка Алина из города Сапожок в повести Романа Сенчина «Чего вы хотите?». Она то и дело пишет полные безнадеги письма своей московской подружке, которая начинает понимать: «Одно дело Москва – пусть тяжелый, огромный, опасный город, но с массой возможностей, а другое – какое-то захолустье, три улицы и два светофора, и никаких реальных надежд оттуда выбраться. Край цивилизации, который постоянно грызет дикость и мрак». А ведь в эту «дикость и мрак» мы сами себя настойчиво загоняем, быть может, с целью избавления от детских страхов, но ведь пора бы уже и взрослеть. «Новой» России больше двадцати, а она до сих пор борется со своими детскими кошмарами, живет прошлым и не может набраться духа всмотреться вперед…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7