Андрей Пустогаров.

Год 1492-й: конец света или начало истории?



скачать книгу бесплатно

Что же следует из этих сообщений? «3 тысячи монет» клада, найденного в 1851 году, растворились бесследно, осталось только «несколько серебряных дирхемов». Из 192, найденных в 1862 году, можно с некоторой уверенностью говорить об оставшемся одном. Из находок 1887 и 1912 годов – в общей сложности о 340 монетах, причем не ясно, сколько из них были дирхемами. В кладах, найденных после революции на территории Украины серебряные дирхемы перестают встречаться. (Сообщение Н. В. Метелкина о серебряных монетах в кладе, найденном в 1955 году в Киеве на Владимирской, ошибочно). Итого мы имеем более-менее подтвержденные данные о 350 дирхемах. Примерно столько же, сколько было злотников и сребреников. И вывод тот же – говорить о широком денежном обращении на территории Киевской Руси не приходится.

Но можно было обойтись и без этой скучной статистики кладов. Ведь, по мнению современных историков, с начала XII века по XIV век на Руси был и вовсе безмонетный период, когда в обращении не было ни собственных, ни иностранных монет. Вот что пишет В. ЛЯнин в книге «Денежно-весовые системы домонгольской Руси и очерки истории денежной системы средневекового Новгорода» (М., Языки славянских культур, 2009): «На протяжении всей последней трети X века не наблюдается поступления серебра на земли вятичей, северян и Киевщину. Самая поздняя восточная серебряная монета, обнаруженная в русском монетном кладе, датируется 1015 годом». Своего же серебра на территории Киевской Руси не было, и в качестве «сырья» для изготовления своих сребреников, объясняют историки, использовались завезенные дирхемы. (Так что Владимир Мономах в 1115 году метал в толпу сребреники из своих старых запасов). Объясняют монетный кризис исчерпанием серебряных месторождений в Иране. Причем этот катаклизм совершенно не замечает ПВЛ и другие летописи, а ведь его последствия могли быть вполне сравнимы с татаро-монгольским нашествием. Но Владимир Мономах, разбрасывавшийся серебром, видимо, ничего о исчерпании не знал. И это вполне объяснимо: на Дунае, где и происходили все события начального периода ПВЛ, с серебром все было в порядке – считается, что там как раз в конце 10 века началась его добыча. Поэтому В. Л. Янин напрасно называет «сказками» относящееся к X веку сообщение арабского автора ал-Масуди: «Русы имеют в своей земле серебряный рудник, подобный серебряному же руднику, находящемуся в горе Банджгира, в земле Хорасана». Сказки – это то, что нам рассказывают о Киевской Руси на Днепре. (О сравнении металлургии на Днепре и Дунае мы более подробно поговорим в 4 главе).

Но какже обходились в этот безмонетный период? Предлагается такой ответ: «на смену монетам пришли серебряные слитки». Позвольте, но отчего же из этих серебряных слитков нельзя было наделать монет? Что тому мешало? Неужели никому не пришло в голову? Ведь тот же В. Л. Янин считает, что в качестве средства для широкого денежного обращения серебряные слитки – гривны – не годятся, слишком уж большой у них «номинал»: «Слитки, ни в коей мере не вторгаясь в область мелкого товарно-денежного обращения, являются наиболее удобной формой для выполнения функции средства обращения и платежа при крупных торговых и платежных операциях».

Как же выходить из этого положения? Ведь и «употребление пушнины в качестве средства обращения может быть только эпизодическим в силу ее непрочности». Приходится прибегать к совершенно уже курьезным предположениям: В. Л. Янин считает, что в качестве разменной «монеты» для денежных расчетов в Киевской Руси использовались… шиферные пряслица, то есть красноватые обточенные камушки с дырочкой посредине, насаживаемые на веретено, чтобы придать ему устойчивость. Эх, вот их-то, а не дефицитное серебро, и надо было метать в толпу транжиристому Владимиру Мономаху! Впрочем, вряд ли бы такое внедрение пряслиц даже самим Мономахом привело бы к позитивным результатам в экономике. Недаром Петру Могиле в наследство остались лишь руины Десятинной церкви. Видимо, сбор церковной десятины шиферными пряслицами и привел к столь печальному состоянию дел.

9. Как после атомного взрыва

Мы говорили о монетном кризисе, продолжавшемся до 14 века. Но это только цветочки. Собственно, все, за что ни возьмись, на территории бывшей Киевской Руси в период с 14 по 17 века находилось в глубоком кризисе. Отсутствовали всякие следы былого великолепия якобы могучей державы. Курьезным отражением этого «парадокса» служит статья Михаила Лайкова «Дом последнего дня» (журнал «Москва», 2008, № 6). Проанализировав свидетельства резкого снижения плотности населения и полного упадка хозяйственной жизни на всей территории Древней Руси после 13 века и осознав, что никакое нашествие не могло привести к такому результату, М. Лайков приходит к единственно возможному, на его взгляд, выводу: это результат атомного взрыва и последующего вымирания древних русичей от лучевой болезни. Ну что ж, по крайней мере, автор честно взглянул в глаза существующей проблеме и не спрятался за фразы, типа «и действительно, обладая целостным и достаточно полным представлением о древнерусском периоде, мы, к сожалению, плохо ориентируемся в событиях позднего, более близкого к нам времени, особенно в событиях загадочного 14 века, которые иногда вообще не поддаются реконструкции» (Исторiя України в особах. Литовсько-польська доба Київ, «Україна», 1997, с. 4) (О причинах этой «загадочности» см. 4.1.3).

Глава 3. От Герберштейна к Повести Временных Лет

Подделка грамот проходит через все средневековье, она стала настоящей отраслью ремесла И. Г. Дройзен Историка


I. Рукопись, полученная в лесу

Но кто и зачем внедрил идеологический проект «Киевская Русь на Днепре», используя для этого истории, повествующие совсем о других местах?

Современная российская историография начинается с Василия Татищева (1688–1750). С. М. Соловьев так писал о Татищеве: «Он первый начал обрабатывание русской истории, как следовало начать; первый дал понятие о том, как приняться за дело; первый показал, что такое русская история» (С. М. Соловьев Писатели русской истории XVIII века. Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Н. Калачевым, кн. II, ч. I. М., 1855, отд. III, стр. 21)

Говоря об источниках своих познаний о русской истории, Татищев ссылается на русские летописи и Киевский Синопсис. Киевский Синопсис в свою очередь ссылается на русские летописи и польского историка Матея Стрыйковского. Стрыйковский ссылается на русские летописи и Сигизмунда Герберштейна. Герберштейн ссылается на русские летописи. В трех последних случаях – Синопсис, Стрыйковский, Герберштейн – ничего конкретного о русских летописях не сообщается. (Синопсис, правда, называет имя летописца – Нестор, Однако чуть ниже мы увидим, чего стоит эта информация).

«Московия» Сигизмунда Герберштейна (1549), «Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси» Матея Стрыйковского (1582) и «Синопсис, или Краткое описание о начале русского народа» (Киевский Синопсис) (1674) и были до 18 века основными книгами, которые содержали сведения о Киевской Руси на Днепре.

Причем уже в «Московии» Герберштейна содержится практически полный конспект киевской истории от Рюрика до Владимира Мономаха и монгольского разорения, которому в более развернутом виде следует ПВЛ. «Конспект» Герберштейна и есть реальное начало русского «летописания». Недаром считается, что «Московия» «стала, по меньшей мере на два столетия, самой лучшей, самой полной, самой, как считалось, достоверной работой о стране Руссии и ее народе».

О том, что ранее «Московии» никаких историй о могучей Киевской Руси на Днепре не существовало, свидетельствует изданный в 1517 году «Трактат о двух Сарматиях» поляка Матея Меховского. В строках, относящихся к «русским князьям», речь, совершенно очевидно, идет о князьях Великого Княжества Литовского – Киевском, Черниговском, Смоленском (кн. 1, трактат Первый, гл. 2). Однако ни слова не сказано о походах русских князей на Византию, о крещении от византийских императоров – то есть о том, на чем, собственно, и держится миф о днепровской державе. Изобретателем этих историй стал Герберштейн.

– Подождите, подождите, – скажешь ты, читатель, – но ведь русские летописи…

А русские летописи, то есть хоть какая-то конкретная информация о рукописях, а не просто их общее упоминание без каких-либо деталей, начинают появляться лишь с начала 18-го века.

Впервые эта информация появляется в «Истории Российской» Татищева, где он сообщает «о списках или манускриптах, употребленных к сему собранию». Татищев утверждал, что главным его методом писания истории было копирование текстов из этих летописей и расположение их в хронологическом порядке. Сообщения Татищева о том, какие летописи он держал в руках и каким образом они у него появлялись (и куда потом загадочно исчезали) полны нестыковок и «путаницы в показаниях». Об этом подробно написано в книге Алексея Толочко «История Российская» Василия Татищева: источники и известия» (Москва, НЛО; Киев, Критика, 2005). Видимо для того, чтобы объяснить все эти нестыковки и бытует «легенда (до сих пор принимаемая за истину) о пожаре в имении Татищева, разом уничтожившим все книжное собрание едва ли не в самый год смерти историка. Вместе с библиотекой безвозвратно погибли и те уникальные рукописи древних летописей, которыми владел Татищев. По странному стечению обстоятельств, та же судьба постигла и чужие рукописи, которыми пользовался Татищев: владельцы погибали, а их собрания сразу же исчезали – распродавались врознь, горели, растаскивались. Впрочем, рукописи не только загадочно пропадали, но и приобретались при таинственных обстоятельствах, что только добавляло детективный привкус всей истории. Загадочным было и содержание многих из них: огромное количество фактов и известий, почерпнутых оттуда Татищевым, не находило параллелей в сохранившихся летописях» (стр. 11–12). К примеру, о так называемой Раскольничьей летописи Татищев сообщает, что получил его от раскольника «в лесу». Другой манускрипт – «11-й, купленой у носясчего на плосчади, в полдесть». Толочко делает вывод: «во всяком случае, очевидно, что Татищев лгал и об источниках некоторых своих летописей, и об их дальнейшей судьбе» (стр. 59). Не делал Татищев большой разницы между так называемым оригиналом летописи и сделанной с него копией. О таинственном «раскольничьем» манускрипте Татищев пишет: «… был весьма древнего письма на пергаменте; и оный из-за древности наречия и начертания, кроме того раскольника, никто списать не мог, только в том неосторожность с сожалением вспоминая, что он, списывая для меня, ради лучшего уразумения наречие переменил» (ч. 1, гл. 7). А в сохранившихся копиях Львовской летописи и Степенной книги есть вставки, сделанные рукою Татищева – он подготавливал почву для перенесения этих сведений в свою «Историю». В общем, как говорит Толочко, «грань между летописными и собственными текстами была для Татищева прозрачна до незаметности. Он легко пересекал ее в обе стороны, быть может, даже не осознавая этого» (стр. 90). Работал Татищев так: «список летописи, изготовленный для Татищева, и становился той рукописью, в которую историк начинал вносить правки. Затем полученный результат перебеливался (то есть изготовлялась новая «копия»), опять подвергался редактуре, вновь перебеливался и т. д.» (стр. 96). «При этом правка Татищева почти всегда оказывалась правкой по существу, то есть касалась не языка, но содержания текста. Каждая последующая рукопись накапливала сотни и сотни мелких и не очень поправок и дополнений. Важно, что такого рода дополнения делались Татищевым без консультации с летописными источниками». Многие из этих, внесенных самим Татищевым поправок, «серьезно… меняют смысл сообщаемого» (стр. 46–47). За счет этих вставок от редакции к редакции увеличивался объем татищевской «Истории». Кроме того, первоначально Татищев задумывал написать свою «Историю» на «древнем наречии». На этом «наречии» написаны тексты третьей и четвертой ее частей. В дальнейшем Татищев принял решение «перевести «Историю» на современный язык» (стр. 38).

А вот сведения о «рукописи, хранящейся в Рукописном отделе Библиотеки АН СССР под названием «Сокращение гистории русской. Часть 2-я. Сочинение В. Н. Татищева». (Добрушкин Е. М. Неопубликованная рукопись В. Н. Татищева по русской истории Советские архивы, № 5. 1971). «Большую ценность «Сокращение» представляет тем, что в нем мы находим ряд сведений, о которых ничего не сообщается ни в древнерусских памятниках, ни в обеих редакциях «Истории» (там же). То есть речь идет уже не об изменении смысла сообщения, а о добавлении Татищевы новых «фактов». В связи с этим возникает вопрос: а что, собственно, в этих «древнерусских летописях» НЕ добавлено (то есть выдумано) Татищевым? (В следующей главе мы попробуем ответить на этот вопрос).

В заключение раздела скажем, что в своей деятельности Татищев опирался на богатую европейскую традицию изготовления всевозможных «древних рукописей». О некоторых ее представителях – европейских гуманистах Поджо Браччолини, Леонардо Бруни, Виссарионе Никейском см. 3.1.7.

2. Печатный первоисточник рукописей

А вот что писал о Радзивилловском списке ПВЛ и о начале «древнерусского летописания» Н. А. Морозов:: «Легенда списка такова: он был подарен князю Яношу Радзивиллу, в 1671 году поступил в Кенигсбергскую библиотеку от князя Богуслава Радзивилла. В 1716 году Петр Первый приказал снять с этой рукописи копию, а в 1760 году во время семилетней войны рукопись попала в Россию в качестве военной добычи. В 1767 году текст летописи был напечатан в Петербурге – вот настоящее начало Русских летописей… Само собой понятно, что распространившись в сотнях экземпляров по тогдашним еще малочисленным оазисам грамотности, возникшим, главным образом, в монастырях, Радзивилловский список сильно возбудил воображение своих читателей, никогда не видавших еще ничего подобного, и вызвал естественное желание пополнить эти сведения и продолжить их за 1206 год, которым он оканчивается, вернее, обрывается… Поэтому и начались ее переписки с продолжениями. Важнейшими из этих продолженных копий являются: А) Лаврентьевский список… «Книга Рождественского монастыря Владимирского»… Переписав с мелкими поправками весь Радзивилловский список, автор доводит рассказ до 1305 года. Б) «Рукопись Московской Духовной Академии… «Сергиева монастыря»… До 1206 года и она копирует Радзивилловскую летопись почти дословно лишь с ничтожными поправками… Она доводит свой рассказ до 1419 года, не повторяя оригинальной части Лаврентьевской летописи. Мы видим, что кроме малых стилистических поправок, основной текст (до 1206 года) тот же самый. А между тем, все три списка «открыты» в отдаленных друг от друга местах: в Кенигсберге, в Суздале и в Московской губернии. Если б все они были, хотя бы даже в начальной части копиями какого-то более древнего оригинала, принадлежащего до-печатному времени, то приходится заключить, что он был распространен от Кенигсберга до Владимирской губернии, и потому нельзя понять, каким образом в такие отдаленные и не связанные друг с другом его остатки не вошло несравненно более значительных изменений текста» (Николай Морозов Новый взгляд на историю русского государства М. Крафт+ЛЕАН, 2000, с. 888). То есть если бы текст, содержащийся в Радзивилловской летописи, распространялся от монастыря к монастырю за счет последовательного переписывания, то, несомненно, искажений и разночтений (в том числе и за счет местных языковых отличий) должно было быть гораздо больше. Кроме того, автор из Сергиева монастыря явно не был знаком с текстом Лаврентьевской летописи, хотя Сергиев Посад не так далеко от Суздаля. Но отчего-то и суздальскому, и Сергиево-Посадскому авторам с буквальной точностью была известна Радзивилловская летопись, хотя расстояние от Суздаля до Киева куда как больше. Отметим, что рукопись – самый простой способ для изготовления фальшивой истории, ведь печатное издание требует гораздо больших затрат. (Еще об очередности появления печатных книг и их рукописей см 3.1.2).

Вернемся, однако, к Василию Татищеву и его работе с Радзивилловской летописью. Выше мы привели в изложении Н. А. Морозова чудесную историю Радзивилловской рукописи. Она попала в Россию в 1760-м или 1761 году в качестве военной добычи, а через семь лет «Летопись Несторова с продолжателями по Кенигсбергскому списку до 1206 года» была напечатана в книге «Библиотека российская историческая, Содержащая древния летописи и всякия записки, способствующия к объяснению истории и географии российской древних и средних времен», изданной «В Санкт-Петербурге при императорской академии наук 1767 года». Однако вот чудо – издание было сделано вовсе не по оригиналу рукописи, а по ее копии, Причем, после того, как она попала в Россию в 1716 году, «по этой копии начал занятия русским летописанием В. Н. Татищев» (Радзивилловская летопись. ПСРЛ, том 38, Л.: Наука, 1989). Между «копией» и «оригиналом» существуют разночтения, которые и свидетельствуют, что издание 1767 года сделано именно по татищевской «копии». Все это говорит, что в 1767 году «оригинала» с его 617 цветными миниатюрами еще просто не существовало. (Это подтверждается и тем, что «оригинал» так никогда и не был закончен: часть миниатюр оказалась не полностью раскрашенными, также оказались не закрашенными киноварью заглавные буквы, начиная с 117-го и до последнего 251-го листа). «Копия» же была изготовлена Татищевым, как и все остальные его «летописи». Таким образом, именно Василий Татищев является автором ПВЛ, которая была написана им на основании «конспектов» Герберштейна и Киевского Синопсиса.

3. Кто потерял Услада?

На то, что источником ПВЛ была «Московия» Герберштейна, а не наоборот, указывает непосредственное сравнение этих двух текстов.

Если бы некий «редактор» писал ПВЛ, используя текст Герберштейна, как бы он поступил? Он бы, естественно, опустил все сведения Герберштейна, относящиеся к периоду после 13 века, а все сведения, относящиеся к более раннему периоду – то есть к Киевской Руси на Днепре – полностью бы сохранил, дополнив другими материалами, исходя из своих политических задач. Именно это мы и видим, сравнивая два текста. Все сведения Герберштейна о Киевской Руси содержатся в ПВЛ.

А вот если бы Герберштейн использовал ПВЛ? Заметим, что Герберштейн с удовольствием включает в свой текст разнообразные московские диковинности, этнографические подробности, предназначенные, чтобы позабавить читателя нравами московитов. (Он, кстати, дает объяснение самому распространенному русскому ругательству, которое в усеченном виде многих приводит в недоумение: «Обычное их ругательство, как и у венгров, такое: «Пусть собака спит с твоей матерью»). Отчего же тогда, рассказывая о путешествии Андрея Первозванного, не упомянул он о его встрече с русскими любителями бани, которая описана в ПВЛ? Или отчего не пересказал историю о Кие, Щеке и Хориве? Почему не упомянул проходящий через Киев путь «из варяг в греки»? Почему нет истории о хазарской дани? Все это говорит о том, что никакие ни Московские, ни Киевские изводы ПВЛ ему известны не были. А, значит, они просто еще не существовали.

Приведем также доводы в пользу того, что ничего не знали о ПВЛ и в Киеве, где в 1674 году был издан Киевский Синопсис.

Киевский Синопсис, в отличии от Герберштейна и Стрыйковского, называет имя автора ПВЛ – это «Летописец Российский Преподобный Нестор Печерский», живший и писавший в том же самом Киево-Печерском монастыре, где был впервые издан Синопсис. Однако автор Синопсиса с ПВЛ явно не знаком. Во всяком случае, он нигде ее не использует.

Так Синопсис рассказывает о путешествии святого Андрея на Киевские горы практически в тех же выражениях, что и Герберштейн. ПВЛ также следует этому рассказу, однако то, что в «Московии» и Синопсисе является авторским комментарием к событию, в ПВЛ преобразовано в прямую речь апостола Андрея. Чтобы апостолу Андрею было к кому обратиться с речью, ПВЛ добавляет его учеников, которых нет ни у Герберштейна, ни в Синопсисе. Также ни Герберштейн, ни Синопсис не приводят яркий анекдот из ПВЛ о святом Андрее и бане.

ПВЛ так говорит о воздвижении идолов: «И нача княжити Володимиръ въ Киеве одинъ и постави кумиры на холъму вне двора теремнаго: Перуна деревяна, а голова его серебряна, а усъ золот, и Хоръса, и Дажьбога, и Стрибога и Семарьгла, и Мокошь».

Синопсис же приводит свой список: Перун, Волос, Похвист, Ладо, Купало. То есть отличается и число идолов, и их имена. Список этот был позаимствован у польских хронистов: «Лель, Полель и Позвизд у Маховского, Похвист у Кромера» (Мифы народов мира, Энциклопедия М., Российская энциклопедия, 1994, т. 2, с. 454).

Еще одно подтверждение неизвестности ПВЛ автору Синопсиса – разные имена убийцы князя Игоря. В ПВЛ он зовется Мал (у Герберштейна – Мальдитт), а в Синопсисе – Низкиня. Имя это Синопсис позаимствовал у Стрыйковкого. (Stryjkowski М. Kronika polska, litewska, zmodska i wszystkiej Rusi. Warszawa, 1846, т. 1. с. 117, 118). Причем Стрыйковский приводит оба имени – «Низкиня или Мальдит», однако Синопсис ни в какую не хочет использовать информацию своего земляка Нестора.

Если автор Киевского Синопсиса не использовал ПВЛ, то, значит, в его время, то есть во второй половине 17 века, ПВЛ еще просто не существовало. Что полностью согласуется с фактом появления «древнерусских летописей» в 18 веке.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22