Андрей Глущук.

Путешествие в замкнутом пространстве или Вселенная в унитазе



скачать книгу бесплатно


Дискуссия


– Повторяю: они нежизнеспособны.

– Это только слова. Лозунг. Пустота, заполненная вакуумом.

– Пустота, заполненная вакуумом? Бессмыслица! Ненаучно и даже на потугу образного мышления не тянет! Словоблудие и тавтология!

– Хорошо, пусть так. Однако, на чем основаны ваши сомнения?

– На двух объективных доводах. Во-первых, срок их жизни недостаточен для накопления собственных навыков и рефлексов. Во-вторых, суицид в них заложен на генетическом уровне. И индивидуальный и коллективный. Если бы не два этих фактора, они могли изменить историю Вселенной.

– Предлагаю пари и эксперимент! Вот две особи. Генетический потенциал 937 по тысяче балльной шкале.


– Интересно, но бесперспективно.


– А мы создадим условия!


– А они, коллега, на ваши условия, наплюют.


– А я ограничу пространство!


– Ограничивайте пространство, раздвигайте время, сажайте на булавку – подопытные всё равно найдут лазейку, обманут ваши надежды и отыщут себе пару с генетическим потенциалом в пределах одной сони. А, может быть, и вообще нулевым. Они нежизнеспособны. Точка.


Глава 1


Я взбрызнул из пульверизатора на кактус. Мелкие капли сверкающей россыпью легли на желтую паутину колючек. Радужное сияние было единственным результатом моих трудов. Кактус давно реагировал на воду, как труп на нашатырь. Видимо он решил, что наступила засуха и, несмотря на все мои старания, хранил свои плоские лопасти в демонстративно изможденном состоянии. Словно говорил: «Ну и сволочи же я достался!».

Признаться честно, в чем-то он прав. Научный подход к кактусоводству мне действительно чужд. Редкая порция воды – единственное благо, на которое он может рассчитывать. Если бы кактус был ежиком, я бы давно отпустил его в лес, на свободу. Но кактус не ежик. Зимой, в лесу, этот образец декоративно-прикладного издевательства над природой, наверняка отбросит копыта. То есть, корни.

Сам бы я, конечно никогда кактус не завел. Да и любую другую живую тварь в дом не взял. Не потому, что ненавижу природу. Отнюдь. Я ее люблю. Но в естественном виде. В душном помещении, зажатая в тиски бетона и кирпича – это не природа. Это ее след. Вроде фотографии давно почивших родственников на стенке или в серванте под стеклом. Вроде и совесть чиста: не забыты. И с дивана видны, и с кресла. А с другой стороны: видны же и с дивана и кресла, значит, не стоит лишний раз на кладбище ездить, хлопотать, цветочки возить, могилку обихаживать. Паритет комфорта и совести.

На мой взгляд, природа стоит усилий. Человек должен прикладывать усилия, чтобы вдохнуть аромат леса, выследить редкую птицу или найти по следу зверя. Усилия значительно большего, чем прогулка через комнату до подоконника или поездка в зоопарк.

Кактусы должны расти в прериях. И, если мне приспичит, увидеть их не в кино или на цветной иллюстрации в журнале «Вокруг света», а во всем их многометровом великолепии, я обязан заработать средства на путешествия и осуществить его.

То есть поделиться результатами своих трудов с туроператором, авиакомпанией, попутным и местным общепитом и т.д. Другими словами внеси дополнительную лепту в развитие цивилизации. Теперь я этого не сделаю. По крайней мере, ради встречи с кактусом. Цивилизация потеряла бонус из-за барышни, одной из тех, что время от времени уютно размещаются на моих холостяцких шестидесяти квадратных метрах. Она, как мне помнится, мило улыбнулась, вручая свой подарок, и объявила: «Каждый раз, когда ты его будешь поливать, ты станешь вспоминать меня.» Если бы она знала, как я редко его поливаю… А, самое смешное, ее я вовсе не помню.

Мне стало жаль. Не барышню, конечно, а колючего бедолагу. Зачем-то вырвали кактус из родных американских прерий, посадили в тесный горшок и отправили в ссылку, в Сибирь тешить пустое самолюбие аборигенов. А ведь мог себе жить на воле, пить утреннюю росу, вдыхать ветер, пропитанный зноем и песком и умереть героической смертью под гусеницами танка во время очередной банановой революции.

Интересно, возможны ли банановые революции в местах произрастания кактусов? То есть: растут ли кактусы по соседству с бананами. Сильно сомневаюсь. Но, возможно растут. Мои познания мира – ничтожны. И в этом есть своя прелесть. Знай я больше, меня бы разные идиоты замучили бесконечными и бессмысленными вопросами. А я обязан был бы отвечать. Потому, что от человека знающего, окружающие постоянно ждут единственно верных ответов. В том числе и на абсолютно бессмысленные вопросы. При этом разумного ответа на бессмысленный вопрос не существует. Значит, я не смог бы отвечать, даже зная все на свете. То есть имел бы ту же репутацию недоучки, что и сейчас. Так зачем же напрягаться и выяснять: есть ли взаимосвязь между здоровьем кактусов и урожаем бананов?

Кстати, если бы барышня подарила мне не кактус, а банан, я, возможно, не забыл бы ее так скоро. Бананы и поливать нужно чаще, и, кроме того, был бы дополнительный повод для воспоминаний в процессе сбора и уничтожения урожая. Почему женщины так непрактичны?

Однако, возвращаясь к нашим бананам, будем считать, что ни одна банановая республика не может обойтись без кактусов. А это значит, что мой кактус, доведись ему остаться на Родине, имел бы шанс погибнуть смертью героя в боях за свободу.

Я встал по стойке «смирно», слегка прослезился, погладил влажные колючки и мгновенно убедился, что моя слеза не смягчила суровый характер латиноамериканского иммигранта. Тонкая желто-коричневая иголочка, такая с виду маленькая беззащитная, вонзилась в палец и самым подлым образом обломилась у поверхности кожи. Что больно – чувствую, а где больно – не вижу.

Жалость сменила обида. Хотя, понятно, обижаться на кактус глупо. Однако, действительно, его поступок не очень порядочен. Впрочем, в жизни все именно так и происходит: пытаешься сделать кому-то что-то полезное и доброе, а в ответ получаешь короткое: «Пошел на…».

Ну и ладно. Если посылают – нужно уходить. Я развернулся и пошел на….


Глава 2


… кухню.

Отпуск. Никаких идей. Первый рефлекс бездельника – наведение порядка завершился трагической стерильностью и декоративной правильностью раскладки немногочисленных полезных, а по большей части бесполезных предметов. Поиски необходимого, превратились в неразрешимую проблему. Зато сам процесс поиска помогает убить то, чего вдруг стало слишком много. Время неожиданно разрослось, как сорняки в огороде. Дни стали длинными, несмотря на нашествие зимы. Ночи – просто бесконечными. Такими, что успеваешь выспаться трижды. И еще пару часов подарить бессоннице.

Фантасты мечтают о машине времени. Ученые доказывают невозможность ее существования. А машина времени, вопреки мнению научных светил, существует. Хотя и не такая, о какой мечтают фантасты. Но она же не виновата в том, что о ней не правильно мечтают. Машина не гоняет людей из каменного века в несуществующее будущее. Зачем гонять? Она не тренер, не надсмотрщик и не чукча-оленевод. Машина производит время. Расширяет его до размеров Вселенной. Что тоже не всегда радует. Как говорил мой учитель пения: «Слишком хорошо – это тоже плохо». Много времени может и не плохо, но тоскливо – точно.

Чтобы развеять тоску и обмануть время я собрался заняться кулинарией. Не вообще, в смысле смены профессии, а так, на любительском уровне: приготовить на ужин нечто необыкновенное, экзотическое и редкое. Что-нибудь, извлеченное из тяжелых страниц самого полезного творения эпохи строительства социализма – поваренной книги.

Солидный том, хранящий секреты кухни половины народов мира – вообще книжка поучительная и более коммунистическая, чем собрание сочинений Ленина и все речи Брежнева на партийных съездах вместе взятые. Поваренная книга доказывает, что любой человек желудком солидарен с Карлом и Фридрихом, по крайней мере, по двум позициям.

Во-первых, в том, что материальное первично. Желудок во все времена свысока поглядывал на хаос идеологических сражений, и был самым объективным судьей результатов деятельности политиков.

Во-вторых, в том, что все люди – братья. Вне зависимости от национальности. Желудок – самый интернациональный интернационалист. Человек ещё не додумался до необходимости профессии повара как самостоятельной штатной единицы, а желудок уже отбирал только то, что вкусно и съедобно. И ему было не важно: изобрел ли это вкусное француз, еврей или эфиоп… И наоборот: отвергал невкусное и несвежее. Причем в такой форме, что даже человек, существо достаточно тупое и упрямое, быстро обучался правильному подходу к приготовлению пищи.

Я настроился на неспешное изучение тома, беременного рецептами блюд из нежнейшей телятины, свинины под винным соусом и прочих услад грешного тела. Неторопливому чтению с последующей реализацией прочитанного способствовало, по крайней мере, три фактора. Прогноз погоды, полный холодильник и наличие, собственно, книги.

Для особо любопытных расшифровываю – вчера синоптики пообещали минус тридцать с ветром. То есть, метеоусловия не располагающие для посещения ресторанов, суши-баров и дискотек. В минус тридцать хорошо сидеть дома на диване, обнявшись с теплым пледом и через согретые шерстяными носками ноги, разглядывать цветные картинки телевизионного театра абсурда. Если дополнить мизансцену рюмочкой коньяка, то понятно, что даже закоренелые полярники вроде Шмидта и Папанина предпочтут этот экзерсис уюта экзотике льдины. А я не Папанин. Я в компании с пледом и коньяком обойдусь без пурги и мороза. Легко.

Тяжелый том выпал с книжной полки прямо мне в руки. Его окружение из таких же высокорослых, солидных и упитанных, как средний американец, книг: атласов, энциклопедических справочников и словарей – облегченно вздохнуло. Они счастливы. У них появилась дополнительная жилплощадь.

Покачивая фолиант на руках как засыпающего младенца, я неспешно направился к плите. Бежевый коленкор подзуживал: «Открой меня». Толстые листы под коленкором тихо шептали : «Пролистай нас». Я был готов открыть и пролистать, но вместо этого уставился на окно.

«Интересно, насколько синоптики соврали сегодня?» Толстый слой льда на стекле подозрительно посветлел сверху и расслоился на несколько графиков с разными оттенками серого. Через, оттаявшее стекло, в квартиру заглядывало унылое зимнее небо. При минус тридцати небо в окно не подглядывает. Оно прячется за изморозью от ненавидящих взглядов людей.

Старый спиртовый градусник, болтался за окном на одном верхнем ушке. Нижнее давно обломилась. От того градусник имел вид слегка задумчивый и, одновременно, залихватский. Так, должно быть выглядит пьяный матрос в заломленной набекрень бескозырке, мечтающий в портовом кабаке о далеком доме. Не знаю: о чем мечтал градусник, но его красный позвоночник застыл на отметке -9? . Что в очередной раз подтвердило исключительно стабильную репутацию синоптиков.

Хотя, не так уж они и виноваты. Если бы поменьше народа сидело в креслах с подогретым в руке бокалом коньяка, а побольше дрейфовало на льдинах, возможно, и прогнозы были бы более похожими на погоду. По крайней мере, там, на льдине.

Я открыл форточку и загадал: если сейчас пойдет снег – плюну на секреты советской кухни и одинокий вечер на диване. Плюну и отправлюсь в путешествие в ночь через белый бал снегопада.

Мысль еще не успела сформироваться в решение, а неправдоподобно большая снежинка зазывно скользнула в приоткрытую форточку и легла мне на ладонь. Мгновенье и сверкающее мохнатое существо превратилось в холодную прозрачную слезинку. Я поднял руку. Капелька неспешно покатилась вниз и спряталась в рукаве.

Вода – гениальное изобретение природы. Как бы она ни менялась, всегда остается прекрасной и живой. Почему люди не могут воспринимать происходящие с ними перемены с таким же наслаждением и достоинством?

Я поглядел в…


Глава 3


форточку. Снег за окном повалил тяжелыми, чуть влажными хлопьями как-то разом, без разминки, без обычной увертюры первых одиноких снежинок и тоскливой песни зимнего ветра. Будто в полной тишине прорвался гигантский пакет, и содержимое его рухнуло на землю.

Радостное беспокойство, сходное с полузабытым, детским предчувствием чуда, закрутило меня и понесло из теплой квартиры в сгущающиеся сумерки декабрьского вечера. Я торопливо оделся, и мимо расписанных фломастерами стен лестничных пролетов, мимо бурых пятен от загашенных о краску окурков, кубарем скатился с пятого этажа в белое тихое волшебство.

Мир сошел сума.

Огромный ротвейлер, раскинув уши, словно крылья, пронесся мимо и с разбегу нырнул в снег. Снежные хлопья фонтаном взлетели вверх, навстречу мириадам опускающихся подруг, смешались с ними и шлепнулись на черное мускулистое тело собаки. Ротвейлер исчез. Только лапы продолжали восторженный бег по целующему землю небу.

Изрыгающий рэп сугроб, чинно проплыл по дворовому проезду. Дворники на доли секунды успевали прорубить на ветровом стекле блестящие дорожки, но снег, словно забавляясь, тут же набрасывал на триплекс плотное покрывало. Я разглядел блаженно улыбающееся женское лицо. Зеленые волосы, голубые глаза и кроваво-красные губы пластично покачивались в ритм, спрятавшейся в салоне музыке. Сугроб последний раз бухнул басами и бесследно растворился в сумерках, унося с собой странную красоту своей хозяйки. Полу-русалки, полу-вампира, полу-принцессы, полу-ведьмы.

Облепленные снежинками дети с визгом и пыхтением катили шар снеговика. Маленькие живые снеговички пытались слепить большого. Массивный шар нехотя поддавался их ручонкам. Он тяжело перекатывался на пару метров и останавливался передохнуть. А след от шара и ног детворы тут же исчезал под тысячами и тысячами новых хлопьев.

Я плыл по тротуару. Точнее по ощущению тротуара. С каждым шагом все глубже погружаясь в чуть вязкий пух. И весь город в такт моим шагам вместе с улицами, домами, машинами и людьми опускался в первозданную зимнюю чистоту. Казалось еще немного останется только снег. И дома станут снегом и деревья и я. И время остановится. Потому, что станет никому не нужно. И машина, которая ещё полчаса назад издевалась над моим отпуском и расширяла время до размеров Вселенной, тоже станет ненужной. И заржавеет. И будет хорошо. И хорошо будет вечно. Или одно мгновенье – не важно. Потому, что если времени нет, то никто не отличит мгновенья от вечности.

Ноги зацепились за что-то, как и я, заблудившееся в сугробах. Я почувствовал, что теряю опору. А с опорой и мысль. Редко кому удается размышлять в момент падения. Падать во время размышления могут многие, а вот наоборот… Разве что парашютисты или летчики. Или летчики, превратившиеся в парашютистов. Но это уже чернуха.

Я достиг низшей точки падения, намериваясь по приземлении или по приснежении, что более соответствовало духу и букве сегодняшнего вечера, решить: совместима ли чернуха со снегопадом? Вообще, в принципе? Но мои намерения разбились о глаза. Два огромных карих глаза в обрамлении снежинок. Что они, живые и немного обиженные делали на тротуаре, превратившемся в сугроб? Может быть, они потерялись? Ноги с телом ушли, а глаза остались смотреть: куда ноги идут? Полный бред. Обычно ноги идут туда, куда глядят глаза. Все происходящее смахивало на первые признаки шизофрении. Наверное, я сошел с ума. Хотя, есть же выражение «блины с глазами», почему бы, не быть сугробу с глазами?

– Ну, и долго будешь смотреть? Помоги, я, кажется, ногу подвернула.

Глаза, во-первых, говорили, а, во вторых, и ноги от них, кажется, уйти не смогли. Куда бы они пошли от таких глаз. Да еще если подвернуты?

«Я бы не пошёл никуда» – пришло мне в голову и я превратился в нежнейшего из…


Глава 4


археологов. Я очень старательно производил раскопки и подъем ценностей.

Когда с моей помощью глаза встали во весь рост (Боже, какая глупость «глаза во весь рост»!?), под слоем снега обнаружилось тело, а над ним лицо. Столь же красивое, сколь и знакомое.

Оля. Первый курс. Белоснежная блузка, короткая красная юбочка, пролетающая мимо по коридору главного корпуса. Еще не остывшее сентябрьское солнце роняет сквозь немытые окна лучи на ее загорелые ноги. Лучам завидуют все певрокурсники. Первокурсницы завидуют ногам.

А я не завидую. Я горю и плавлюсь как солнце. В груди вспыхивают протуберанцы и взлетают вверх, пытаясь вырваться из моего растерянного тела. Они сушат горло и сжигают мысли…

Ей доставляло удовольствие мое глупое обожание. Она как индийский факир жонглировала пламенем моего сердца. Представление продолжалось три года. Потом, очаровательная жонглерка как-то, между прочим, вышла замуж за кудрявого красавца с радиотехнического факультета и уехала к родителям в далекую Якутию. Рожать. Уехала, родила и растворилась бесследно в хаосе Перестройки.

Как пишут классики: «прошли годы». И вот – волшебный снегопад и странное падение. В городе полтора миллиона человек, сотни километров тротуаров. Есть: кому и где свалиться. Запнись я на полметра дальше, и в этом молочном коктейле мы бы разминулись, даже не догадываясь, что лежали в двух шага друг от друга.

–Что теперь делать? Я до дома не дойду! – Олю, казалось, ничуть не удивило происходящее. Как будто она все это специально разыграла. Написала сценарий, насыпала снега, прилегла в точке Х и скомандовала мне: «Пошел!». И я, как последний идиот, бросил толстую поваренную книгу и голодный отправился плутать по зимнему городу.

– А где дом? – Я отряхивал ее бежевую дубленку и поражался: время разъедает ржавчиной броню, выживает с планеты мамонтов, прячет юный румянец под маску морщин, а Олечка осталась такой же, как семь лет назад. Словно провела все эти годы в месте, где время бессильно. Кстати, снова сегодня, откуда не возьмись, всплыло время. Оно будто невидимый проводник подталкивало меня шаг за шагом к будущему. А может быть, к прошлому? А может быть не меня, а моё прошлое к моему будущему? К тому, что прервалось семь лет назад?

– Далеко. – Оля попыталась сделать шаг и поморщилась. – В Мирном.

– Далеко. Пешком с такой ногой не добраться, – глубокомысленно прокомментировал я.

– Это нужно считать шуткой? – Она посмотрела на меня с любопытством, но без симпатии.

– Нет. Размышлениями вслух, – смутился я.

– Лучше бы помог поймать машину. Мне в гостиницу надо.

– Машину? Один момент.

Поймать машину в городе – не проблема. Чего-чего, а металл на колесах в любом мегаполисе обитает в великом множестве. Бродят стаями. Активны круглосуточно. Развлекаются охотой друг на друга и на беспечных пешеходов.

Я сделал шаг в ту сторону, где по моим расчетам должна была проходить улица и, неожиданно понял, что звуки, составляющие привычный фон большого города, исчезли. Нет ни шуршания протекторов, ни сытого урчания, пожирающих бензин, двигателей, ни мерного боя басов в субвуфферах автомобильных стереосистем. Густая, плотная, обволакивающая тишина. Такой не бывает даже в лесу. Тишина совершенная, абсолютная и законченная как космос.

Из источников звука во Вселенной остались только я, Оля и снег.

–А ехать то не на чем… – Я говорил шепотом. Не хотелось разрушать гармонию покоя. Но, все равно, каждое произнесенное слово казалось неприлично громким, лишним и бессмысленным. Либо я научился передавать свои ощущения, либо Природа провела сеанс снежного гипноза, только Ольга ответила, так же едва шевеля губами:

– Сама слышу.

Я приблизился к ней почти вплотную и, неожиданно осмелев, предложил:

– Может быть ко мне? Это в двух шагах.

Ее черные зрачки в золотисто-коричневой рамке радужки вошли в меня. Не спеша, прогулялись по лабиринту извилин моего мозга, исследуя тайные надежды и ожившие воспоминания. Скользнули вверх навстречу пушистым мозаикам снежинок и застыли, гипнотизируя пространство над моей головой.

– Нет. Сюда ближе, – она подняла руку. Я оглянулся. На стене жарким красным неоном плавилась надпись: «Гриль-бар Автостоп». Под надписью провал. Справа от провала в паутине светящихся трубок запуталась девушка. Едва различимая в снегопаде. Не то фотография, не то манекен. Материализованный сюрреализм: загорелые ноги, алая юбочка, белая блузка, поднятая рука: «Возьми меня в попутчицы». Лицо припорошено снегом. Не разглядеть. Но я почему-то сразу понял, что это лицо украшают карие глаза. Те самые, которые сожгли меня в коридоре главного корпуса семь лет назад.

Я подхватил Олю на руки, шагнул в провал и, подчиняясь ритму ступенек, начал погружение в…

Глава 5


интим полуподвала.

Дверь в гриль-бар была стилизована под автомобильную. Очень элегантная, блестящая, слегка выгнутая, тщательно отполированная. Такими от грязи улиц прикрываются владельцы представительских лимузинов. Тонированное непрозрачное стекло находилось, где ему и положено по правилам автомобильного дизайна в верхней части двери и таинственно подсвечивалось изнутри. Только эта дверка, если судить по ее размерам, должна была трудиться, по крайней мере, на «БЕЛАЗе» или МКС и прятать за собой полтора Сабониса. Если, конечно, корректно измерять двери в баскетболистах.

Оля потянула за хромированную ручку. Гудок клаксона предупредил нас, о том, что «сезам отворился». Тех же, кто обитал внутри лимузина – о том, что мы пришли.

Сонный охранник у входа неохотно повернул в нашу сторону голову, зевнул и продолжил сеанс медитации над нерешенным кроссвордом. Судя по дате выхода газеты, многочисленным жирным пятнам на развороте и обилию пустых клеток, ответы на вопросы он искал давно и неэффективно. Либо не хватало интеллекта, либо было жаль денег на новую газету, либо сон побеждал разум до того, как рука успевала вписать буквы в пересечения вертикалей и горизонталей.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3