Андрей Буровский.

Правда о допетровской Руси



скачать книгу бесплатно

Государство вовсе не чурается демонстрации своей силы и величия, наоборот, в его цели прямо входит подавление человека, запугивание, привитие комплекса неполноценности. Эту важнейшую для деспотического государства роль играют и пирамиды, и Запретный город в Пекине с его комплексом колоссальных, сложно организованных дворцов; и изваяния Будды и Мардука высотой в 40 метров; и храмы-зиккураты Древнего Вавилона, возвышавшиеся как горы над равниной.

Конечно же, у каждого из этих сооружений есть и другие функции, и это невозможно отрицать. Запретный город – это действительно укрепленная резиденция императора; Мардук и Будда – действительно объекты поклонения; пирамиды – самые натуральные гробницы фараонов, только очень большие. Но каждое это сооружение, подавляющее уже своими размерами, непропорционально огромное, нависающее над зрителем, независимо от всех остальных функций выполняет еще и эту – функцию демонстрировать непререкаемую, не сравнимую ни с кем и ни с чем мощь.

Но тогда какова же функция и самого Кремля (чем он в этом смысле отличается от Запретного города?), и таких знаменитых объектов, как Царь-пушка и Царь-колокол? А точно такая же! Это объекты избыточно громадные; такие колоссальные, что сам размер не позволял воспользоваться ими по назначению.

Царь-колокол… Впрочем, под этим названием известны три колокола, которые последовательно отливались в Москве. Первый из них отливался еще в начале XVII века, второй, весом порядка 130 тонн, – в 1654 году. Лом этого второго, разбившегося при пожаре 1701 года, был использован для отливки третьего: в 1733–1735 годах мастера Иван Моторин и его сын Михаил создали самый большой из этих «царь-колоколов» – высотой 6 метров 14 сантиметров, диаметром 6,6 метра, весом больше 200 тонн.

Этот колокол никогда не звонил – невозможно было поднять его на колокольню. Может быть, постепенно что-нибудь и удалось бы придумать, чтобы позвонить в Царь-колокол, но в 1737 году, во время очередного пожара, от него отвалился кусок весом 11,5 тонны. Починить колокол не было ни малейшей возможности, он так и остался стоять у подножия колокольни «Иван Великий».

Точно так же никогда не стреляла Царь-пушка, отлитая Андреем Моховым в 1586 году, – весом в 40 тонн, длиной в 5 метров 34 сантиметра, диаметром в 890 миллиметров.

Есть версия, что Царь-пушку отлили с тем, чтобы из нее можно были сделать один выстрел. Один-единственный, но очень страшный, если враг уже ворвется в Кремль.

Есть и такая версия, что один выстрел из Царь-пушки был сделан в 1648 году, когда восставшие москвичи ворвались в Кремль. Мне не удалось установить, насколько достоверна эта версия. Очень допускаю, что рассказавшие эту историю советские историки могли и несколько приукрасить, так сказать, добавить классовой сути в свое повествование. Но и в этом случае получается: Царь-пушка стреляла не по внешнему неприятелю, а по собственному народу. Боевое оружие? Гм…

Совершенно очевидно, что сделали Царь-пушку и Царь-колокол вовсе не для того, чтобы звонить и стрелять, а для каких-то совсем других функций.

Демонстрация искусства мастеров? Но ведь мастера вовсе не пытались сделать что-то очень тонкое, вызывающее восхищение именно качеством работы.

Ничего похожего на шесть шаров из слоновой кости, вырезанные один внутри другого! Мастера изначально пытались сделать что-то громадное. Неправдоподобно, нечеловечески громадное! И преуспели в своих начинаниях.

Точно так же и в другую эпоху гипертрофии государства в Москве – уже, конечно, городе принципиально других масштабов и принципиально других возможностей самих строителей – появились сверхвысотные здания, пресловутые «сталинские небоскребы». То есть министерство иностранных дел необходимо, а построить здание для университета так даже, наверное, и похвально, но вопрос в том, как решается эта чисто функциональная задача и каковы ее архитектурные решения. Создаются такие же неправдоподобно огромные, подавляющие и устрашающие громады, у подножия которых копошатся двуногие муравьи… И это заставляет вспоминать все те же пирамиды, зиккураты, колосс Мемнона и статуи Мардука и Иштар высотой 40 метров.

Даже парадный выход царя, более того, шествие дьяков и глашатаев для оглашения царского указа или вершения правосудия – все это тоже организуется так, чтобы ударить по башке… В смысле, произвести впечатление на зрителя.

Клюквенные, малиновые, ярко-синие кафтаны дьяков, подьячих и глашатаев заполняли площадь. Подпоясывались они кушаками, и тоже разных цветов. На головах – шапки. Чернильницы, пеналы с перьями, очень часто – и сабли на боку. Все ярко, шумно, разноцветно; все должно внушить чувство могущества, богатства и значительности. Так шествуют владыки и чиновники стран Востока «через море грязного, темного, забитого и оборванного народа, похоже было, что тянут сквозь жалкое рубище тонкую и единственную золотую нить».

Важнейшее дело примитивного государства – подавление собственных подданных, в том числе и очень жестокое, потому что оно имеет дело с людьми, совершенно лишенными всякой социальной дисциплины.

Подданные же, во-первых, живут в первобытных общинах и к государству не всегда так уж лояльны. Очень часто их действительно нужно принуждать силой к самым, казалось бы, элементарным действиям – просто к приличному поведению, подчинению законам, выполнению самых основных обязанностей типа уплаты налогов.

Во-вторых, государство подданным вовсе не так уж необходимо. Зачем оно, если правительство фактически контролирует лишь центральные районы страны, часть границ и территории вдоль крупных дорог и рек? Если подданный не хочет иметь дела со своим государством, нет ничего проще! Человек в любой момент легко уходит в лес, в не населенные никем области, только и всего! То есть фактически уходит от государства, а в какой-то степени и от общества.

Возможно, в историческом прошлом и на Древнем Переднем Востоке была такая же возможность: как только «зажмут» в государстве – уходить в ненаселенные или малонаселенные области. Тем более государства были небольшие, жались к теплым плодородным долинам рек, а холодные горы (холодные – в сравнении с тропиками, конечно), степи и пустыни оставались свободными, не занятыми никем. А в Китае «отшельники» порой бежали в горы или в дикие джунгли на юге страны, в пустыни Синьцзяна чуть ли не целыми деревнями еще в том же самом XVII веке, при завоевании Китая маньчжурами.

Если это так – в Московии XVII века сохранилось то, что исчезло в Европе и на западе Азии уже давно, по мере роста численности людей и размеров государств. Это очень примитивное государство.

Управление

Огромной страной надо как-то управлять; по мере усложнения жизни возникает потребность в постоянных бюрократических учреждениях. Такие централизованные бюрократические учреждения – система приказов – сложились в XVI веке, при Василии IV Ивановиче. Раньше все было патриархальнее и проще: боярин получал от царя приказ делать то-то и то-то, ведать какой-то частью государственных дел. Приказом начали называть канцелярию, которую заводил боярин для выполнения царского поручения привлеченных им людей.

Теперь приказы стали особыми учреждениями и переставали зависеть от какого-то отдельного лица. И были первые известные приказы: Ловчий (1509), Казенный (1512), Большого дворца (1534), Ямской (1550), Большого прихода (1554), Земский (1564), Стрелецкий (1571). Всего приказов известно больше 80, но среди них много было временных, для управления недавно вошедшими в состав Московии или отдаленных земель создавались территориальные приказы типа Малороссийского или Сибирского.

По подсчетам В.О. Ключевского, в середине XVII века было 15 приказов по военным делам, не менее 10 – по государственному хозяйству, до 13 – по дворцовому ведомству и 12 приказов – «в сфере внутреннего устройства и благочиния».

К концу XVII века сохранилось более 40 приказов, из них 26 – общегосударственных – финансовых, военных, судебных.

Приказы, конечно, были очень несовершенными бюрократическими учреждениями. Сравнить их можно разве что с древнеегипетскими «Домом всего, что дает небо и Нил», «Домом войны» и «Домом торговли». Тем более что некоторые приказы так и называли «Дворцами». Скажем, «Казанский дворец» или «Большой дворец». Для лучшего понимания потомков современные историки немного переделывают названия: типа «Приказ Большого дворца». Ошибки тут нет, но люди в XVII веке так не говорили, а говорили попросту: «Казанский дворец», и все тут. Так же, как египтянин говорил про «Дом войны», а вовсе не про «Министерство Дома войны».

В деятельности приказов смешивались судебные и административные функции, а ведомственный принцип самым причудливым образом смешивался с территориальным. Система приказов вовсе не образовывала стройного единства, и функции между ними разграничивались крайне плохо.

Поскольку «приказы возникли не по одному плану, а появлялись постепенно, по мере надобности, с усложнением административных задач, то распределение правительственных дел между ними представляется чрезвычайно неправильным и запутанным, на наш взгляд», – писал Владимир Осипович Ключевский.

Существовал, например, Разбойный приказ – понятно, чем он занимался. Но одновременно с ним существовал и Сибирский приказ. И возникает вопрос: какой из этих двух приказов должен был вершить суд над разбойником, хаживавшим с кистенем под Тобольском или под Томском?

Система приказов подчинялась непосредственно Боярской думе и лично царю. Самыми важными приказами командовали думные бояре и окольничие, а приказами – менее важными – думные бояре и дьяки.

К середине XVII века насчитывалось до 80 приказов, в каждом из них был свой штат – от 3 до 400 человек. Всего в Москве в 1640 году было 837 приказных людей. В 1660-е годы, по подсчетам Василия Котошихина, во всем Московском государстве было порядка 100 дьяков и 1000 подьячих. К концу XVII века число приказных в Москве возросло до 3 тысяч человек.

Но и это же совершенно ничтожная численность чиновников для управления таким большим государством! Во Франции с ее 20 миллионами населения в конце XVI века было не менее 30 тысяч чиновников только на службе короля. Примерно такое же число профессиональных юристов было «людьми свободных профессий», то есть кормилось в режиме свободного рынка, но тоже было очень важным элементом системы управления страной. Даже если не прибавлять к этому числу еще преподавателей университетов, коммерсантов и священников, привлекаемых в роли консультантов, и так далее, получается: в Московии на душу населения приходилось в 10, даже в 15 раз меньше чиновников, чем во Франции!

Удивления достойно это чиновное малолюдство. Страна с населением, во всяком случае, более 12 миллионов человек управляется чуть более чем тысячей или от силы 3 тысячами чиновников!

Это могло быть только в одном случае – при широчайшем развитии местного самоуправления. Более широком, чем в Европе.

Житель Московии XVII века считал, что если чиновников мало – это к лучшему! Потому что общее мнение о «приказных крючках» было таково, что публика эта нечестная, вороватая, ведет себя «не по правилам», и вообще люди в приказах сидят нехорошие. Приказных обвиняли в покупке должностей, в небескорыстном отправлении суда, в предвзятом трактовании закона, в том, что они делились неправыми доходами с высшими и высшие покрывали их. В обществе, где бескорыстие – величайшая ценность, один из краеугольных камней общинной морали, взяточничество и рвачество «приказных» возмущало людей чрезвычайно.

Допустим, далеко не во всех приказах продавались и покупались сами места. Скажем, в Разбойном приказе они очень даже продавались и покупались, но не в Посольском же! Были приказы, служба в которых требовала очень высокой квалификации и не всякому оказывалась по плечу. И даже в приказах «попроще» необходимы были качества, не очень распространенные, – хотя бы грамотность, умение вести письменное делопроизводство. Дьяки и подьячие входили в число самых образованных людей Московии.

Но независимо от их образования население Московии практически не верило в самую элементарную честность «приказных крючков», и в народном фольклоре образ дьяка – один из самых непривлекательных.

Скорее всего, «приказные» и впрямь были очень, очень небескорыстны – свидетельствует об этом не только народная молва, но и множество фактов, порой совершенно вопиющих.

Во время войны с Разиным посланцы «донского вора» покупали порох не где-нибудь, а в Москве, через дьяков Казанского и Разрядного приказов. Дьяков-изменников изобличили, били кнутом и сослали в Сибирь «навечно», однако каков сам поступок!

Известны случаи, когда подьячие приписывали помещику в два, в три раза больше земли, чем ему полагалось, а вот вооруженных людей выставлять он должен был прежнее количество. Стоила эта «услуга» немного – три рубля, пять рублей… Для помещика и учитывая масштаб дела – немного.

Интересно несколько челобитных, поданных царю в 1642 году, на Земском соборе, созванном по поводу взятия Азова казаками. Главный вопрос, который задавал царь, был: взять ему или не взять под державную руку Азов? В конечном счете служилые люди высказались за то, чтобы брать, а посадские и торговые «людишки» – что не брать. Характерно, что царь послушался посадских и торговых… Включать Азов в свою державу он не стал и велел казакам отдать город.

Но в поданных царю документах речь шла о самых разных «неустройствах», и некоторые места в этих «сказках» звучат буквально устрашающе: «А твои государевы дьяки и подьячие пожалованы твоим государстким денежным жалованием и поместьями и вотчинами, и будучи беспрестанно у дел твоих государевых и обогатев многие богатством неправедным своим мздоимством, покупали многие вотчины и домы свои состроили многие, палаты каменные такие. Что неудобь-сказуемые, при прежних государях и у великородных людей таких домов не бывало».

Или: «А разорены мы, холопы твои, пуще турских и крымских бусурманов московскою волокитою и от неправди от неправедных судов».

Случалось даже, что челобитчик обращался к царю с просьбой судить его «по справедливости», как видно, уже не полагаясь на справедливость приказного суда, но продолжая верить в праведность царского слова.

Даже сама перспектива суда, тяжбы вызывает крик души у челобитчика о том, что противник «хочет изволочить меня московскою волокитою».

Но много ли мог даже царь в этих условиях? Даже если бы он захотел помочь верному холопу, что реально он мог сделать, если донос на человека уже поступил в приказ или если судебное дело уже заведено? Как разобраться в деле, которым уже занимаются специалисты, хорошо знающие, что «закон что дышло: куда повернул – туда и вышло»?

Московские приказы оказывались завалены бесконечным количеством судебных и административных дел. Даже воеводы на местах боялись сделать «оплошку» (ошибку), неправильно понять волю царя и тоже вовсе не прочь были послать лишние запросы по поводу всякой мелочи: «и о том великий Государь что укажет?»

Разумеется, царь и Боярская дума что-то указывали лишь по важнейшим, действительно значительным вопросам. Дела бесчисленных челобитчиков, воеводские «отписки», повседневную рутину управления, судебные дела – все это реально решалось в приказах, и решалось как раз дьяками и подьячими. Если даже аристократ-боярин и заведовал каким-то из приказов, как правило, он и ориентировался в делопроизводстве плохо, и особо не рвался себя утруждать. Всю повседневную работу все равно делали профессиональные чиновники, знатоки законов, указов, наказов-инструкций, канцелярских обычаев и традиций управленческой работы.

Разумеется, они превосходно умели и вовремя достать нужную бумагу или «положить ее под сукно». Выражение это уже было в те времена, и именно в этом, в современном значении. Бумаги путали, теряли, старались сплавить друг другу все «дела» непонятные, затруднительные или сулящие неприятности. Поскольку часто было не понятно, какой приказ должен заниматься тем или иным делом, «дела» кочевали из приказа в приказ, порой по нескольку раз.

Так что, если бы даже вельможный боярин или сам царь захотели бы вмешаться в приказные дела, еще совершенно неизвестно, что бы из этого получилось. А челобитчик, скорее всего, оказался бы в еще худшем положении, когда воистину «жалует царь, да не жалует псарь». Ведь «псари»-дьяки имели бы возможность «достойно» отомстить тому, кто посмел шагнуть через их головы.

Еще одна особенность приказной системы – практически вся она сосредоточивалась в Москве. То есть у наместников на местах, конечно же, были свои канцелярии, свои чиновники. Иногда их тоже называли приказами. Но эти приказы, «на местах», подчинялись местным властям, а те, которые в Москве, – центральным, Боярской думе и царю.

Кстати, опять черта широкого народного самоуправления: на местах управляли сами собой.

При Алексее Михайловиче особое значение играл Приказ тайных дел, который царь создал в 1654-м и который не пережил создателя. Этот загадочный приказ считали и зародышем тайной полиции, и чем-то вроде русского варианта инквизиции, но, скорее всего, верна более общая версия: был это «орган секретного надзора и управления, с помощью которого царь собирал нужные ему сведения, наблюдал за жизнью страны (в том числе и других приказов), брал под личный контроль дела, которые казались ему особенно важными».

То есть Алексей Михайлович создал, по существу, некий первобытный вариант «личной Его Императорского Величества канцелярии», которая появится у царей XIX века. Лично вникнуть абсолютно во все дела государства он не мог – система управления для этого уже чересчур усложнилась. Но контролировать эту систему через собственный бюрократический аппарат царь еще мог…

«А устроен тот приказ при нынешнем царе для того, чтобы его царская мысль и дела исполнялись все по его хотению, а бояре б и думные люди ни о чем не уедали», – писал Григорий Котошихин.

Многие дела Приказа тайных дел мы уже не узнаем никогда, потому что приказы отдавались устно, и даже отписки подьячих делались в такой форме: «Что по твоему, Государь, указу задано мне, холопу твоему, учинить, и то, Государь, учинено ж».

Другие же дела писались тайнописью. Еще в 1655 году царь из похода послал Артамону Матвееву (о нем впереди) «тайнописную азбуку», чтобы «держать ее скрытно для тайных дел».

И даже если о чем-то писалось открыто, как Григорию Ромодановскому, то делалась такая приписка: «Прочетши, пришли назад с тем же, запечатав сей лист».

В Приказ тайных дел брались молодые, хорошо образованные подьячие из Приказа Большого дворца. Для них даже работала своеобразная школа при Спасском монастыре; эту школу окончил и молодой подьячий Семен Медведев. Позже он пострижется под именем Сильвестра и уже как монах прославится своей ученостью.

Все четыре дьяка Тайного приказа, занимавшие эту должность, – Томила Перфильев, Дементий Башмаков, Федор Михайлов, Данила Полянский – незнатного происхождения, всем обязанные только своим способностям и царю. Притом люди это очень квалифицированные и умные. Дьяк Приказа тайных дел должен был всегда находиться возле царя, а вдруг окажется необходим.

Система управления Московией оказывалась одновременно очень демократичной, крайне многое решалось на местах, усилиями выборных лиц. А одновременно система управления оказывалась крайне централизованной, до максимального предела. Очень многие дела могли делаться только в Москве и нигде больше. Взять то же «слово и дело государево»… Уже с первого из Романовых, с Михаила Федоровича, существовала эта зловещая форма политического сыска.

Стоило кому-то прокричать страшную формулу, как все служилые люди обязаны были прийти в действие: схватить самого кричавшего и всех, на кого он укажет, пусть только как на свидетелей. Всех их тут же «ковали в железа» и «под великим бережением» везли в Москву. Иногда на месте снимались и показания, записывались рассказы доносчика, ответчика и свидетелей, но только в Москве можно было окончательно решать вопросы о «слове и деле государевом».

Целых три приказа: Разбойный, Разрядный и Стрелецкий – рассматривали «слово и дело государево». При Алексее Михайловиче эти дела стали рассматривать в Приказе тайных дел.

Вот в этот приказ, а до 1654-го и после 1676 года в один из трех названных везли всех «фигурантов» «слова и дела». Хоть с Камчатки! Насчет Камчатки, кстати, я вовсе ничего не выдумал, был такой случай. Так и везли несчастного камчадала, не в добрый день выкрикнувшего «слово и дело», везли того, на кого он крикнул, обвинив в оскорблении императрицы Анны Ивановны, везли свидетелей. Все лето, два с половиной месяца, кандальники тащились через хребты оленьими тропами до Якутска. Зимой, когда встала река, их в санях повезли в Иркутск и оттуда еще два года везли до Москвы, до страшной Тайной канцелярии. И все три года ни на час не снимали с них кандалов!

В Москве же пришлось всех «фигурантов дела» сначала откармливать и отпаивать два месяца, пока они не пришли в хотя бы относительно вменяемое состояние, а потом уж и пытать.

А пытали по «слову и делу» не только обвиняемого, но и свидетелей, и того, кто кричал, – всех, проходящих по делу, в совершенно обязательном порядке. Так что «слово и дело» оказывалось прекрасным способом отомстить, особенно со стороны худородного высокородному. Конечно, под пытку шли оба, но кто терял больше при этом? Стоит ли удивляться, что при «слове и деле» полагалось сразу же схватить всех «фигурантов» и «беречь накрепко, чтобы над собой никакого дурна не учинили». Потому что и «дурно чинили», и, уж конечно, бежали без памяти, куда глаза глядят.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9