Сказки под куполом. Поучительные истории о чувствах, дружбе и смелости

Анастасия Кузьминых

Сказки под куполом. Поучительные истории о чувствах, дружбе и смелости

Сказка о невидимых сокровищах

В те времена, когда цирки ещё путешествовали большими караванами в расписных фургонах, на карте мира существовал удивительный город – Гилденбург. Его называли «Золотым Городом» не просто так. Мостовые в нём были выложены мрамором, который каждое утро натирали до зеркального блеска специальные машины. Вместо обычных деревьев в парках росли кованые дубы с бронзовыми листьями, приятно звенящими на ветру, а вместо серых воробьёв на ветках сидели заводные птички с рубиновыми глазками, поющие строго по расписанию.

У детей Гилденбурга было всё, о чём только можно мечтать, и даже больше. Если им хотелось мороженого, не нужно было ждать праздника – достаточно нажать кнопку, и из серебряного крана тут же лилось нежнейшее облако сливочного пломбира. Если ребёнку становилось скучно, ему могли купить даже игрушечного дракона, который умел пускать настоящий, но совершенно безопасный, пар.

Но у этого богатства была и обратная сторона. В Гилденбурге никто не смеялся от души. Дети не бегали по лужам – во-первых, лужи тут же осушали тепловыми пушками, а во-вторых, взрослые покупали только дорогие ботинки с украшениями в виде зверюшек. Эти ботинки ни в коем случае нельзя было снимать, и они вечно за всё цеплялись. В них было трудно даже ходить, не то что прыгать.

Дети сидели на своих верандах, окружённые горами самых лучших в мире вещей, и скучали так сильно, что их зевоту можно было услышать на другом конце улицы. Мир Гилденбурга был безупречным, блестящим и… скучным. Детям казалось, что мир – это огромный магазин, где всё уже давно куплено.

Когда фургоны цирка-шапито остановились у платиновых ворот города, директор Пачини пришёл в неописуемый восторг. Он потирал руки, представляя, сколько золота оставят жители в его кассе.

– Слушайте меня все! – гремел он, расхаживая между фургонами. – Мы приехали в самое богатое место на земле и должны выглядеть так, чтобы золотые слитки меркли на нашем фоне! Барнаба, начищай свои гири, пока они не станут ярче солнца! Гимнастки, заказывайте новые костюмы – пусть на них будет столько жемчуга, сколько звёзд на небе! Труппа, это наш шанс!

Артисты бросились выполнять приказы. И только клоун Бибоп остался сидеть на ступенях своего старого фургона. Он задумчиво вертел в пальцах сухую травинку, которую ветер занёс сюда из далёких полей. Перед ним стоял только его старый чемодан: кожа на крышке облупилась, медные защёлки потемнели от времени.

Бибоп коснулся чемодана ладонью и на мгновение задержал руку, словно проверяя, на месте ли что-то важное.

– Ну что, старина, – тихо сказал он. – Похоже, сегодня нам придётся превзойти самих себя.

Вечер представления настал. Огромный шатёр цирка возвышался посреди мраморной площади Гилденбурга. Внутри всё было залито светом тысячи ламп. Господин Пачини в цилиндре, расшитом золотой нитью, вышел на манеж.

– Дамы и господа! Дети и их почтенные родители! – провозгласил он. – Сегодня вы увидите то, чего не видели даже в своих самых смелых снах!

На манеж выбежали артисты.

Силач Барнаба, обливаясь потом, поднял платформу, на которой стояли три настоящие лошади. Но зрители в ложах лишь переглянулись. Один маленький мальчик в бархатном костюмчике повернулся к отцу:

– Папа, а зачем он это делает? У нас в гараже стоит кран, который поднимает десять таких платформ и даже не кряхтит.

Гимнастки взлетали под самый купол, совершая невероятные кульбиты, но публика не ахнула ни разу.

– Моя домашняя кошка прыгает выше, – прошептала девочка в кружевном платье, когда наездница пролетела сквозь горящее кольцо.

– Слишком шумно, – заметила одна дама, поправляя ожерелье. – Мои заводные куклы танцуют куда изящнее ваших танцовщиц. И от них не пахнет опилками.

Артисты выкладывались изо всех сил, рисковали, сияли стразами и лакированными сапогами, но в глазах жителей Гилденбурга это было всего лишь ещё одно привычное зрелище – такое же блестящее, как всё в их городе, и оттого скучное.

Когда атлет в последний раз уронил золотую штангу, в зале повисла тишина. Несколько зрителей поднялись со своих мест. Пачини уже поднял руку, собираясь дать знак оркестру играть заключительный марш, как вдруг на середину манежа вышел Бибоп.

Он выглядел почти потерянным в огромном освещённом пространстве. Серый хлопковый костюм без единой блёстки, старый чемодан, прижатый к груди. Бибоп не поклонился и не улыбнулся. Он просто сел на опилки и поставил чемодан перед собой.

В зале стало тише.

Клоун медленно коснулся медных защёлок. Щёлк. Щёлк.

– Знаете, – сказал он негромко, и голос его почему-то был слышен даже на самых дальних рядах зала, – в Гилденбурге есть всё. Даже сады из серебра и звери из золота. Он сделал паузу. – Но в моём чемодане лежит то, чего здесь не продают.

Бибоп заглянул внутрь так, словно чемодан был глубоким, как море.

– Ого… – прошептал он. – Вот это да!

– Что там? – раздался шёпот. – Огромный изумруд? Карта сокровищ?

Бибоп приложил палец к губам.

– Тише.

Он осторожно достал из пустоты невидимую ниточку и вдруг в его руках запрыгало что-то маленькое и живое. Бибоп бросил воображаемый мяч, и зал услышал радостное «тяв».

Дети начали оглядываться.

Бибоп подошёл к мальчику с роботом-атлетом.

– Держи, – сказал он и протянул «ничто». – Это шлем великого рыцаря.

Мальчик нерешительно поднял руки, поправил воображаемый шлем и выпрямился.

– Я вижу дракона! – выдохнул он. – Вон там, под куполом!

Бибоп рассмеялся и будто вылил из чемодана целую лодку.

– Садитесь. Поплывём.

И вдруг дети вскочили со своих мест. Они гребли невидимыми вёслами, отбивались от пиратов, ловили звёздных рыб. Оказалось, что старый чемодан Бибопа был полон самой сильной магии – магии воображения.

Им не нужны были золотые корабли. Им не нужны были алмазные мечи. Им было достаточно того, что давно жило внутри них.

Весь вечер Гилденбург смеялся. Кто-то впервые снял неудобные ботинки. Кто-то прыгал через невидимые лужи. А воображаемые пирожные оказались вкуснее любых настоящих, ведь каждый выбирал вкус сам: кто брал с ягодной начинкой, кто со вкусом грязного башмака и козявок.

Когда Бибоп закрыл чемодан, к нему подошёл мэр города с мешком золотых монет.

– Возьми, – сказал он. – Ты подарил нам то, что мы давно потеряли.

Бибоп ласково погладил крышку своего чемодана и покачал головой.

– Спасибо, господин мэр, но лучше купите детям карандаши и бумагу. И хорошие ботинки. Остальное у них уже есть. А мой чемодан… он до краев наполнен магией, и боюсь с предложенным вами мешочком он совсем её растеряет.

Цирк уезжал из города под звонкий смех. Гилденбург больше не казался холодным. Дети, взявшись за руки, стояли у ворот и махали вслед уходящим фургонам.

Бибоп сидел на крыше и смотрел на дорогу. Чемодан стоял рядом – лёгкий, как всегда.

Пряник и львиная доля улыбок

В самом весёлом цирке-шапито жил-был корги по имени Пряник. Пряник был официально зачислен в труппу как «собака-компаньон», что на человеческом языке означало: «бегай хвостиком за артистами и не путайся под ногами». Выглядел он в точности как свежеиспечённая румяная булочка: золотистая спинка, ослепительно белое пузико и коротенькие, еле заметные лапки. Но внутри этого пушистого «батона» билось сердце героя. Пряник не хотел быть милым, Пряник хотел быть грозным.

Его кумир, лев Лео, – огромный красавец с гривой цвета спелой пшеницы и взглядом, от которого у зрителей с первого по девятый ряд разом перехватывало дыхание. Когда Лео выходил на манеж и издавал свой знаменитый рык, даже стёкла в фонарях под куполом начинали дрожать.

– Посмотрите на льва Лео! Вот это масштаб! – вздыхал Пряник, сидя в тени фургона. – У него золотая грива, могучий голос, и стоит ему только появиться на арене, все замирают от уважения. Вот это я понимаю – артист!

Пряник решил: раз природа не дала ему роста, он возьмёт своё упорством, и разработал «План превращения в хищника».

Первым в списке было рычание. Каждое утро, пока цирк ещё спал, Пряник уходил к дальнему пруду. Он вставал в грозную позу, насколько позволяли лапки, широко открывал пасть и пытался выдать мощное «РРРРААААР!». Но из горла вылетало лишь звонкое и подозрительно весёлое: «Тяв-тяв-бульк!». Пряник пробовал рычать с закрытой пастью, пробовал пить сырые яйца, которые на самом деле ненавидел, но результат оставался прежним. Он звучал как радостный будильник, а не как царь зверей.