Анастасия Вербицкая.

Иго любви



скачать книгу бесплатно

Он никогда теперь не бывает дома. Промелькнет утром, за чаем, не всегда покажется за обедом. Возвращается на заре, как в гостиницу. Так легче для всех… Он каждый вечер играет. Наступила полоса счастья, и он суеверно пользуется ею.

– Надя, – говорит он ей раз за утренним чаем, – спрячь вот это! Да спрячь подальше! – он подает ей толстый пакет.

– Что это такое?

– Две тысячи… Мой выигрыш… Наконец отыгрался…

Она брезгливо отодвигается.

– Это грязные деньги… Зачем они мне?

Он сердится.

– А ты не платила долги, когда я другим проигрывал и твое и свое?.. Я терял. А другие терять не смеют? Все мы одинаково рискуем… Я беру пятьсот на дорогу… Остальные прячь!.. И мне не давай, коли просить буду… Это для нашей антрепризы.

Но она не может победить суеверного страха.

Много слез в этих деньгах. Счастья они не принесут…

Через неделю он уезжает в Одессу. За весь этот месяц он ни разу не вошел в спальню жены, ни разу не поцеловал ее. По какому-то безмолвному договору они даже не заводят речи о возврате прежних отношений… Он надеется на прощение. Мужской опыт подсказывает ему, что надо выждать минуту слабости у нее, которая сама бросит ее в его объятия… Он верит, что природа юга, невиданные красоты, опьянение морем и новыми впечатлениями перекинут между ними мост через пропасть… Он не подозревает о созревшем в ней надрыве, о переломе всего ее миросозерцания. Он не знает, что рядом с женщиной старого уклада, религиозной и покорно несущей свой крест, уже растет другая – жизнерадостная язычница, для которой долг, смирение и гибель личности – синонимы…

Прощаясь с женой, он плачет, как мальчик! Он никогда не был сентиментальным. Но когда, в пальто и с шляпой в руках, он входит после целого месяца в спальню, где был так безумно счастлив, где весь воздух как бы пропитан бредом его страсти, сердце его невольно сжимается. Ему жаль этих стен, этих предметов… Темное предчувствие скорого конца встает со дна души его, как смутный призрак. И тщетно силится он разглядеть неуловимый лик будущего… Почему такая тоска? Что ждет его за стенами этого дома, где он был любим?

Надежда Васильевна крестит его и целует в лоб. Это материнская ласка. Углы ее губ дрожат.

Но когда лошади тронули, и он, стоя в экипаже, машет ей шляпой, с туманом в глазах, она уже опять бледно улыбается той новой, далекой улыбкой, которую он не знал у нее раньше.

Вот скрылись из виду последние дома предместья, и степь обнимает Мосолова со всех сторон. И он внезапно чувствует, что слабеют узы любви и тоски… радостное чувство освобождения охватывает и его надломленную, усталую душу. Ему мерещатся сладкие утехи неизведанных объятий, трепет ласк, вечно манящая радость новизны… Ему грезятся новые жизненные коллизии… Как хорошо сбросить со своих плеч багаж прошлого!.. Как хорошо бродить по чужому городу, глядеть в окна незнакомых домов, гадать о возможных встречах, ждать… ждать… Не откроется ли одно из них? Не выглянет ли с улыбкой женская головка? Не поманит ли беленькая ручка?..

Куда?.. На пиршество жизни, на мгновенную радость – без слез, без обетов, без раздумья, без завтра… Что может быть лучше этих грез? Что может быть слаще свободы? В этом могучем чувстве тонет боль разлуки, тает горечь раскаянья. Образ любимой женщины бледнеет. Любить – так трудно… Это все равно, что идти по свежевспаханному полю… Страданий больше, чем радости… И если б можно было никогда не любить!.. Разбить эту цепь…

И Надежда Васильевна вздохнула свободно, оставшись одна. Вася, Настя, Поля, – все, безмолвно пережившие незаметными свидетелями эту семейную драму, – почувствовали облегчение с отъездом Мосолова. Словно стены раздвинулись и комнаты стали больше. Зазвенел неожиданно давно спугнутый смех. Зазвучали песни. Все радостно волнуются, покидая город. Все мечтают о хуторе. Васе дали месячный отпуск из магазина.

Тоскуют о Мосолове только Верочка да Цезарь.

Майорша Вера Федоровна, крестная мать Верочки, встречает гостей с распростертыми объятиями. Все радует Надежду Васильевну в этой новой жизни. Она словно помолодела на десять лет… Днем она работает в поле, наравне с бабами, чувствуя наслаждение в физическом труде. Загорела, как цыганка… А вечером выходит за околицу и идет по тропинке, которой нет конца. По небу раскинулись алые отсветы заката. Вся степь нежится в пламенных лучах. На хуторе лают собаки. Где-то скрипят телеги. Машут черные крылья мельницы. Кричат гуси. Мычит скот. Столбом вьется пыль вдали…

Потом все смолкает. Небо гаснет. Из сизой мари выплывает луна, как красный фонарь. Степь сереет. В сумерках тонет даль, стираются контуры. Ветряки кажутся чудищами… Звуки умирают… Ни блеяния, ни топота, ни скрипа телег, ни говора вдали…

Она зашла так далеко, что ночь настигает ее в степи. Но ей не страшно… Вдалеке горят огни на хуторе. Оттуда тянет дымком. Это рабочие варят себе ужин. А там, вверху, над нею, какая красота!.. Закинешь голову и стоишь недвижно. И тонешь взором в этой беспредельности. И сознаешь себя песчинкой. И чувствуешь рядом дыхание Бога.

Эту непосредственную радость жизни нарушают только редкие письма Мосолова, которые привозит Янкель из города. Вера Федоровна ничего не знает о семейной драме. И всякий раз, задыхаясь, спешит отдать Надежде Васильевне письмо мужа. Но лицо артистки выдает невольно ее чувства. И дивится Вера Федоровна ее смятению. Вся потускнеет сразу эта жизнерадостная женщина. Словно состарится на глазах…

Если б Надежда Васильевна умела анализировать свои ощущения и делать выводы, она удивилась бы сама, какой громадный путь прошла ее душа с той поры, когда она прощалась с Хованским, и жизнь без любви казалась ей безводной пустыней. «Жизнь для жизни, – твердит в ней чей-то мощный голос. – Бери ее, как она есть!.. Не требуй того, что дать она бессильна. Умей находить радости и в ней и над нею. В твоем творчестве. В твоей свободе. В твоем чувстве жизни…»


Мосолов скучает… Примелькались белые ручки и чужие личики. Притупилась острота новизны и жажда приключений. Вспомнилось любимое тело жены, хрупкое и мускулистое, смуглое и горячее… ее ножки-бокальчики, ее таинственные глаза, ее несравненные ласки… И опять бредовая страсть овладела им, как навязчивая идея овладевает маньяком. И в изменчивое сердце на время подавленная любовь вошла снова, как царица. И все поникло перед нею.

Он шлет письмо за письмом. Описывает красоту моря, красоту звездных ночей, роскошь города. Говорит о своем томлении и раскаянии. Он клянется, что Надя не прольет ни одной слезы… что у него нет глаз для других женщин… Он обещает бросить вино, бросить карты, работать, как вол, создать прекрасный театр. Она сама наметит репертуар. Ее слово будет здесь законом…

И чем страстнее его письма, тем темнее становится лицо Надежды Васильевны… Она, конечно, вернется… Это ее долг. Но женой его она никогда не будет. Это решение вылилось у нее давно и бесповоротно, даже не осознанное еще, но уже непоколебимое. Насилия над собой она не допустит ни во имя жалости, ни во имя закона. Отдаваться можно только любя… Она всегда так чувствовала. Ее никто не учил. Напротив: учили покорности.

Довольно!.. Свободу, которая родилась из ее слез и разочарований, она не уступит уже никому. Это победа эллинки над христианкой, новой женщины – над прежней рабой.

Когда решение принято, она идет в степь проститься с закатом, с любимой тропинкой между ржи, с грушевым деревом, под которым отдыхала, с курганом, на котором грезила… О, если б навсегда остаться тут, среди загадочного безмолвия степи, в котором бесследно таяла ее печаль!.. Жить простой, примитивной жизнью, полной физического труда и несложных радостей; никогда больше не знать ни мук творчества; ни блаженства достижений; ни власти над толпой; ни страха перед ней; ни злобных интриг и закулисных сплетен; ни роковых увлечений, несущих в себе самих зерно душевного распада, разочарования и тоски…

– Спасибо, дорогая! – говорит она Вере Федоровне. – Я пережила тяжелую болезнь. Степь меня вылечила. Никогда ее не забуду… Уеду теперь в город, и буду мечтать о зорях и закатах, о скрипе телеги, о крике гусей… Зажмурюсь. И опять почувствую, что я под грушевым деревом, одна среди поля… А кругом ночь и эта тишина, тишина… какой нет нигде… Боже мой, если бы мне поскорее состариться! Уйти со сцены, купить себе хутор.

Она смеется и вытирает слезу.

– Ай!.. ай!.. ай!.. И кто же это говорит?.. Знаменитость… любимица публики… счастливица, которой Бог дал все…

Надежда Васильевна хочет возразить, хочет доказать… Но нет у нее слов. А душа полна тоской и страхом перед грядущим… Ей кажется, что, отвернувшись от мирного счастья, она идет теперь навстречу неизбывному горю и немолчной борьбе.


И предчувствия ее не обманывают. Первая встреча с мужем убеждает ее, что только теперь она вступает в самую мрачную полосу ее жизни, где ей ежедневно придется отстаивать в борьбе со страстью Мосолова то ценное и прекрасное, что выросло в ее душе на развалинах старой веры и погибшей радости…

Он встречает ее с букетом цветов, как вассал королеву. Верочка с криком кидается ему на грудь, и он плачет, целуя ребенка. Надежда Васильевна невольно растрогана.

Что за прелестная квартира!.. Сколько любви и заботы он выказал, убирая ее! Все ее любимые вещи, привезенные из Киева, стоят на своих местах.

Вдруг лицо ее темнеет. В спальне она видит широкую супружескую кровать. Она смолкает внезапно, перестает улыбаться… У Мосолова жалкий, растерянный вид.

Он ведет ее к морю, на гигантскую лестницу.

И все тени меркнут в восхищенной душе артистки. Она целый час сидит в безмолвном созерцании, пока Мосолов с Верочкой бегают вдали, на берегу.

– Пора в театр, – зовет он. – Взгляни на твой храм, богиня моя!.. Вся труппа уже собралась и ждет тебя…

Она взволнованно входит в огромное здание. Далеко ли то время, когда в таких стенах она мечтала быть статисткой? Теперь она хозяйка.

День пролетает незаметно в знакомстве с новыми, интересными товарищами, в считке новой пьесы. Через две недели начнется сезон. Надо много-много работать. Как хорошо!

Они обедают вместе со всей труппой в городском саду, на воздухе… Незаметно падает черная южная ночь. Волшебно озарился город. Внизу горят фонари пристани.

Хотелось бы вернуться к морю, услышать его рокот, почувствовать на лице его дыхание… Но глаза смыкаются… Она плохо спала в дороге… Зато завтра… завтра… Какое счастье, что она каждый день будет видеть море!..

Ни минуты за весь день они не побыли наедине. Только в первое мгновение встречи она внимательно взглянула в лицо мужа. И оно показалось ей чужим, огрубевшим, обрюзгшим… Где прежнее очарование? Или ее глазами глядела тогда любовь, которой уже нет?

За обедом, встречая его молящий взгляд, она отворачивалась. Ей не хотелось, ей неприятно было на него смотреть.

Дома она зовет Полю и велит убрать две лишние подушки.

– Куда их прикажете?

– В кабинет барина, на диван…

– Слушаю-с, – отвечает Поля, опуская глазки.

Она легла и заперлась. Казалось, когда шла домой, что заснет мгновенно… Нет… Сердце бьется. Растет тревога.

Легкий стук в дверь.

– Надя… Наденька…

Она побледнела вся. Сидит на постели, выпрямившись.

– Что тебе?

Голос ее хрипл. Она не может им овладеть.

– Пусти меня, Наденька!..

– Я хочу спать… оставь меня!..

Миг молчания. Потом звучат медленные, тяжелые шаги. Жаль?..

Нет, ничуть… Теперь спать… спать!..

Это только начало долгой и трудной борьбы…


Весь день она избегает его взгляда. На репетициях она оживленна, лихорадочно весела. Опять они на народе.

Вечером она едет на пристань, спускается по ступенькам лестницы. Смотрит на волны. И опять все замирает в душе. Вверху небо. Внизу море. Это то же чувство, что охватывало ее в степи. Та же безбрежность горизонта. То же сознание своего ничтожества. Тот же порыв в Бесконечность.

Подходит муж. И она точно падает в яму.

– Поздно, Надя… Поедем домой! Здесь ночью не безопасно… Всякий сброд шляется… Пьяные матросы…

Дома она торопливо идет в спальню. Но у самой двери он хватает ее руку, привлекает ее к себе на грудь. Она чувствует дрожь его тела, жар его дыхания.

– Ты не простила меня, Надя?

Она молчит, стиснув зубы… Он падает на колени и прижимается лицом к ее ногам.

– Прости… коли можешь…

– Я простила… но…

Он вскочил, держит ее за плечи, ищет ее губы. Она отворачивается, толкает его в грудь… Он ясно видит в ее лице отвращение. Руки его падают невольно. Он отодвигается. Ему страшно.

– Я простила… но… забыть не могу… Оставь меня, Саша!.. Все кончено…

– Нет!.. Нет!.. – как раненый кричит он и, всхлипнув, опять падает к ее ногам. Обняв их, он отчаянно рыдает.

Но ей не жаль его. Она не может лгать ни ему, ни себе… Ей противны его губы, его руки… Образ истерзанной Ненилки стоит между ними… разве можно забыть такое унижение? Пока он не коснулся ее, пока не заговорил о любви, она не чувствовала к нему враждебности. Одно только равнодушие… но теперь…

– Оставь!.. Меня не тронут эти слезы. В твою любовь не верю больше…

– Зачем ты вернулась, если не простила?

– Как товарищ вернулась. Будем вместе работать. А если ты сам хочешь, чтоб я ушла…

– Надя… Жестокая!.. Что ты говоришь?

– Мой долг быть около тебя и в беде, и в радости. Но что разбито, того не склеишь…

– Не отнимай у меня надежды… Я исправлюсь… ты не будешь плакать больше…

– Я и не плачу, Саша… Мне… ничего от тебя не нужно… Понимаешь!.. Я и так богата…

Он поднялся и слушает молча. И с трепетом глядит в ее таинственные глаза. Он боится понять.

– Другого полюбила?

– Никого не люблю… Довольно!.. Хочу быть спокойной и счастливой… А тебе не мешаю… Живи, как хочешь… с кем хочешь… Ни слова не скажу…

– Надя… Надя…

– Об одном прошу: делай так, чтобы люди надо мной в глаза не смеялись… чтобы друзья не приходили о твоих изменах докладывать. Избавь меня от этих унижений!.. И тогда… мы уживемся…


Надежде Васильевне казалось, что борьба ее с мужем дастся ей легче. Она не считалась с его страстью. Она судила по себе. Коли польстился на другую – на простую девку, – какая уж тут любовь?

В страдания его она не верит, и никакой цены в ее глазах не имеет его мучительное чувство, эта жгучая жажда обладания ею во что бы то ни стало, эта стихийность, не подвластная ни рассудку, ни воле. Поэтому ее только озлобляют безумные признания, слезы и домогательства Мосолова. Он упрекает ее в бессердечии. Разве она не видит, что от него тень осталась за этот месяц? Он сам не свой. Все из рук валится…

С его мужской точки зрения он так мало виноват перед нею!.. Каприз минуты… Пьяная прихоть… Можно ли за это карать? Стоит ли отталкивать любящего человека?

– Не верю… Нет любви… И о чем тебе горевать, Сашенька? Мир широк. Женщин много. Выбирай любую…

– Ты… ты одна нужна мне, – твердит он, ловя ее руки запекшимися губами, обнимая ее всю воспаленным взглядом.

– Полно!.. Нынче я нужна. Завтра понадобится другая…

– Неужели тебе не жаль меня?

– Тебя?.. Нет… Ты-то меня пожалел? Ведь у меня в душе все сгорело от горя… Одна зола, как на пожаре, осталась… А если… и выросло теперь что-то новое («как та изумрудная травка», – вспоминает она с внезапным умилением)… ты тут ни при чем… Своей дорогой иду… Куда?.. Не знаю… Но чувствую, что на простор выхожу… И не надо мне этой тюрьмы, в которой я с тобой маялась…

– Бросить хочешь?

– Нет… Верочке семья нужна, отец нужен. Не для того замуж шла, чтоб бросать тебя. Заболеешь, выхожу. Зарвешься опять, выручу… Работать будем вместе, как товарищи… Но чтоб опять на муку эту с тобой идти?.. На ложь и на грязь?.. Довольно…

– Никогда не солгу! Никогда не обману больше! – клянется он. И сам в эту минуту верит искренно своим словам.

– Довольно, Саша!.. Не унижайся напрасно… Зла на тебя нету. Но и любви прежней нету… Сам убил ее… Пеняй на себя!

Он в отчаянии хватается за голову. Потом вдруг падает на ковер и начинает по нему кататься. Рвет на себе волосы. Истерически рыдает.

– Поля… Поля! Воды… капли!.. – испуганно кричит она. Становится на колени, смачивает его лоб мокрым полотенцем.

Он ловит ее руки, смотрит ей жалобно в лицо плачущими глазами.

Но ее уже не трогают его слезы и горе. То, что выросло на пепелище ее души, так дорого ей, что нет у нее состраданья к этому больному от любви человеку.

Ночью та же мука. Он сорвал крючок у ее двери, и опять пришел страшный, мстительный, готовый на насилие. Уже не молящий, а требующий своего права.

Она зло смеется ему в лицо. Какое право?.. Она тоже имела право на его верность, а что он сделал с ее сердцем?.. Нет, она не дастся ему на поругание!.. Если он не уйдет сейчас, сию минуту… если еще раз посмеет ворваться в ее комнату, – она завтра же бросит его. Возьмет Веру и уедет…

– Куда?.. К Садовникову?..

– Там будет видно…

Он падает на колени. Он сломлен.

– Надя… Надя… не угрожай мне! Не доводи до крайности… Ведь я руки на себя наложить готов…

– Полно, полно, Сашенька!.. Встань… Зачем такое малодушие? Из-за чего тебе умирать? Жизнь перед тобою…

– Нет без тебя жизни!

– Вздор!.. Ничему не верю… Будешь уважать мою волю, проживем с тобой мирно, как все кругом…

– Все жены прощают, Надя…

– Может быть, может быть… Но… не завидую им… Стало быть, им совсем некуда податься, если они позор такой согласны сносить…

– Сознайся лучше, что ты другого полюбила, – шепчет он, опять ломая руки, и глаза его наливаются кровью.

– Кого? – кротко спрашивает она.

– Почем я знаю, кого? – бешено кричит он. – Мало у тебя поклонников?.. Выйдешь гулять, толпа за тобой идет…

Она презрительно улыбается.

– Не суди по себе… Я тебе не изменю… С твоим лакеем не спутаюсь… Мне и думать-то противно теперь о любви… Только закрою глаза, ты и Ненилка передо мною…

– Молчи, молчи, Наденька!.. Не терзай меня!..

– И ты меня не терзай!.. Как рана открытая, у меня теперь душа… Не говори мне о любви твоей… Это звериное чувство…

– Монахиней прожить хочешь?

– Да… да… да!..

– Толкуй!.. Точно я тебя не знаю… Разве можешь ты прожить без мужчины?

– Уходи, Александр!.. Ничего больше слышать не хочу!.. Если не уйдешь сейчас, если еще раз ворвешься ночью… Ты знаешь меня… Я не бросаю слов на ветер…

– Ты сама меня на разврат толкаешь… Куда мне теперь идти?

Она зло смеется.

Схватившись за голову, он убегает.

Эти сцены повторяются раза три в неделю. У нее уже нету слов. Все сказано. И не слова ее удерживают его перед насилием, а лишь страх потерять ее совсем… Нервы у обоих разбиты.

После взрыва дикой энергии в защиту самого ценного – своей свободы, своего права отдаваться любя, – она чувствует огромную душевную усталость. Забвение, отрада, отдых – только на сцене, только в творчестве… Они оба словно ходят по натянутому канату. И оба знают, что скоро наступит момент, когда один из них сорвется и головой вниз полетит на дно.

Мосолов, что называется, завил горе веревочкой. Блестяще начав дело, став и в Одессе любимцем города, чествуемый как принц в своей труппе, он опять запил мертвую…

Надежде Васильевне приходится взять все дело в свои руки. И она этому рада. Некогда задумываться. Некогда заглядывать вперед, в жуткое будущее…

– Надежда Васильевна, выручите… Бьем вам челом… Большому человеку – маленькие людишки… Вы всегда были несравненным товарищем…

Перед нею старик Петров, актер на вторые роли. Через две недели бенефис его и других маленьких артистов. Он плохо обут, плохо одет, почти всегда голоден. У него большая семья и безысходная нужда. Тяжелая жизнь провела глубокие морщины по его лицу, но душа его молода. Он не может жить без сцены, и если бы завтра ему предложили место в Александринке, а послезавтра отставку и пенсию, он отказался бы.

– В чем дело?.. Ведь я дала слово играть в ваш бенефис… Что ставим?

– Эсмеральду, Надежда Васильевна…

– Боже ты мой!.. Когда мы успеем?

– Но дело не в том-с… Мы хотим тройные цены назначить…

– Вы с ума сошли! Кто же пойдет?

– Весь город ринется, Надежда Васильевна… От вас зависит… Видите ли, в чем дело… В прологе Эсмеральда еще дитя… Пролог, обыкновенно, пропускают… А мы его поставим…

– Ну, хорошо… А где же возьмете это дитя?

– Вот мы и явились вам челом бить… Дайте нам вашу Верочку!

– Да вы помешались!..

– Александр Иваныч уже обещал нам похлопотать перед вами…

– Что ему?! Не его дитя… Нет, я не соглашусь…

Три дня «маленькие» артисты осаждают Надежду Васильевну просьбами. Петров со слезами на глазах говорит ей, что сына пора отдать в ученье. А отдать не на что. Вся надежда на бенефис. Просит об этом и Мосолов. Он тоже дал слово играть. Но единственно участие Верочки обещает полный сбор при тройных ценах.

– Выпускайте анонсы, – говорит Надежда Васильевна Петрову. – Только для вашего сына уступаю. По себе знаю, что значит без ученья дорогу себе пробивать… Подготовлю Верочку… Но если она окажется неспособной, Эсмеральда пойдет без пролога.

Через три дня к вечеру Петров прибегает запыхавшись. Все билеты расписаны… Ура!..

Мосолов уже целую неделю не пьет. Он постоянно на репетициях, а дома разучивает с девочкой ее роль. Он напевает ее куплеты, заставляет повторять с голоса. У Надежды Васильевны нет терпенья. Ей все кажется, что Верочка – идиотка…

Потом приезжает капельмейстер, и дитя поет под скрипку.

На всех афишах красуется: Драма Эсмеральда, Виктора Гюго, с участием Н. В. Нероновой, А. И. Мосолова и четырехлетней Веры Мосоловой.

– Ах, как она талантлива!.. Какой у нее слух! – восторгается Мосолов, бегая по комнате и хватаясь за виски.

Надежда Васильевна машет рукой.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54