Она меня не помнит

Ана Платэк

Она меня не помнит

Глава 1 Элиас

Как сказал один великий учёный: «Боль - спасение для заблудшей души».

Моя работа заключалась не в том чтобы причинять людям боль, нет. Моя работа приносила очищение нашей планете. Я создавал из порочных сломанных системой грешников, новые личности, чистые и невинные, способные только на сотворение добра. Это была не просто работа. Это было предназначение свыше.

- Меня зовут Элиас Рейн, я ваш лечащий врач.

Я стоял у окна с личным делом пациента и время от времени поднимал голову, разглядывая его. Сорок два года, седые виски, татуировка повстанца на шее — символ движения "Рассвет", запрещенного три года назад. Мужчина сидел в кресле из белого пластика, руки пристегнуты к подлокотникам магнитными замками, на висках — электроды, подключенные к аппарату "Мизантоп-7". Пациент не сопротивлялся, сидел вполне себе спокойно. И куда только делась его активная позиция по смещению неугодной власти? Он её уже позабыл, хотя прошёл всего час, - я взглянул на часы, - нет, пока только сорок минут. Пациенты никогда не сопротивлялись после первого часа, аппарат к тому времени начинал забирать периферийные воспоминания с их мозга. Это те мелкие детали, которые не связаны с сильными эмоциями: вкус утреннего кофе, цвет обоев в гостиной, звук дождя по крыше родительского дома.

— Вы готовы мистер Каниган?

Мужчина поднял на меня глаза. В них уже не проскальзывал страх, только безысходность. Он кивнул.

Я нажал на кнопку.

Аппарат мерно загудел, отдаваясь лёгкой вибрацией по полу. На мониторе передо мной начали появляться волны: мозг пациента открывался, как книга.

— Начнем с периферии, — сказал я практикантке Диане, стоявшей рядом. Девушка лет двадцати, бледная, с широко раскрытыми глазами, в белом халате, который ей был явно не по размеру, смотрела на меня как на Бога. Да, обо мне ходили разные слухи. Интересно, что слышала она.

— Мы всегда начинаем с периферии. Лица второстепенных людей, запахи, звуки. Мозг сопротивляется меньше, когда мы забираем то, что не связано с сильными эмоциями.

Я повернул ручку, на экране волны стали рваными. Пациент дернулся, но ремни держали крепко.

— Сейчас он теряет воспоминания о детстве. О доме, где вырос. О матери. — Я взглянул на девушку и увидел жалость на её лице. — Диана, посмотрите на него внимательно, вы видите как расслабляются мышцы его лица? Боль уходит. Мы не причиняем страдания, забирая его память, мы просто прокладываем в его сознании новую дорогу к светлому будущему.

На мониторе появились новые волны: память пациента очищалась, превращаясь в чистый лист бумаги.

Я вспомнил свой первый день здесь, десять лет назад. Мне было двадцать пять, я только что окончил Академию Нейрокоррекции с отличием. Мой преподаватель, доктор Арнольд, сказал мне: "Память может калечить человека, Элиас. Порой память - это глубокие раны души. Мы их зашиваем и дарим людям возможность начать всё заново, без боли, без страха и ненависти." На тот момент для меня это была единственная истина.

— А теперь — ядро, — сказал я, показывая девушке на экран.

Пациент закричал, это был крик человека, который осознает, что теряет себя. Я медленно увеличил мощность. Крик оборвался.

— Он сейчас забывает, зачем боролся с Режимом, — объяснил я. — Через десять минут он будет помнить, что всегда был лояльным гражданином. Что его друзья — враги государства. И всё что было до, было не с ним.

Диана побледнела еще сильнее. У нее были каштановые волосы, собранные в тугой хвост, и веснушки на носу, которые делали ее похожей на подростка, а не на будущего архитектора памяти.

— Но... он же может чувствовать. Где-то в глубине души… Что если мы забрали у него что-то хорошее, моменты когда он был счастлив?

Я повернулся к ней. .

— А вы чувствуете себя счастливой, когда вспоминаете свою первую несчастную любовь? Или когда в вашей голове всплывает смерть вашей собаки? Я уверен, что даже вы, в столь юном возрасте хотели бы многое забыть.

Я посмотрел на экран. Волны выравнивались. Пациент обмяк в кресле, свесив голову на плечо. Его лицо стало спокойным, почти умиротворенным.

— Ну вот и всё, — сказал я, — отведите его в палату восстановления. Завтра он подпишет декларацию лояльности и вернется к нормальной жизни.

Практикантка кивнула и вышла. Я снял перчатки, тщательно вытер руки антисептической салфеткой, последнее время я замечал, что слишком часто стал мыть и очищать руки. Они всегда казались мне грязными.

Я посмотрел на часы. 17:43.

Осталось чуть больше пяти часов. Мне нужно увидеть её.

Спустя полчаса я ехал домой, город был чистым, тихим, идеально упорядоченным. Камеры наблюдения на каждом углу, дроны, патрулирующие небо, люди, идущие по своим делам с одинаково спокойными лицами. Никто не кричал. Никто не плакал. Все были исцелены.

Мой особняк находился в уединенном районе «Гармония» на краю города. Я любил уединение. Оставив машину у ворот, я подошел к отдельному зданию за домом. Стальная дверь с кодовым звонком была довольно надёжной. Я был спокоен, покидая дом, эту дверь вскрыть практически невозможно.

Лестница вела вниз. Я спускался долго, считая ступени. Восемьдесят семь. Я знал это число наизусть.

Бункер был небольшим: одна комната, ванная и маленькая кухня. На стене — монитор, отсчитывающий время до одиннадцати вечера.

Она лежала на кровати. Ее звали Рона Ей было двадцать восемь, но в полумраке бункера она казалась старше. Волосы цвета темной меди, густые, заплетенные в косу, которую я сам заплетал ей утром, чтобы ей было комфортно. Кожа — бледная, почти прозрачная, с голубыми прожилками вен на висках. Она спала, подложив руку под голову. Безмятежное лицо девушки — узкое, с высокими скулами и полными губами, каждый раз вызывало во мне смесь умиления и дикого желания.

Руки пристегнуты к изголовью мягкими, но крепкими ремнями из искусственной кожи. На ногах — кандалы, прикованные к раме кровати. На ней была белая рубашка, которую я выбирал сам. Никаких украшений, чтобы ничего не могло поранить ее, когда она проснется.

Я сел рядом и протянув к ней руку, убрал прядь волнистых волос с лица.

Двадцать третьего июня я встретил ее. Два месяца назад. Она была в списке террористов — одна из лидеров движения сопротивления. Ее поймали при попытке взорвать центр обработки данных. Исходя из личного дела я понял, что она отбитая на всю голову. На допросе она не кричала, на все вопросы военных отвечала, что сожжет их вместе с их семьями. Её привели ко мне. Та же классическая схема очищения старой личности. Помню как я завис на её миндалевидных зелёных глазах и полных чувственных губах. У меня встал в ту же секунду. Она смотрела на меня без страха, с такой ненавистью, что я, профессионал с десятилетним стажем, впервые в жизни дрогнул.

— Ты не сможешь меня сломать, — сказала она тогда. — Я запомню всё. Каждое лицо. Каждое имя. Я буду помнить, даже если ты сотрешь мне мозг в порошок. А тебя я буду помнить до конца своих дней.

Вскоре я понял что она была права. Она была другой. Ее память работала иначе, как живое существо, которое сопротивлялось стиранию.

Четыре долбаных дня я вводил препараты и запускал программу удаления нейронных связей. Она обнулялась, и каждый раз я думал что все закончено. Но на следующую ночь она всё вспоминала. Ровно в одиннадцать часов.

И каждый раз, видя её осмысленный, полный ненависти взгляд, я получал такую дозу адреналина и возбуждения, каких не чувствовал никогда до этого. Она стала моим наркотиком. Моим необъяснимым темным ангелом. Я подделал отчёты, выложил информацию в сеть о провале операции. Её имя появилось в списке умерших. Не выдержал мозг. Если бы об этом кто-то узнал, я сидел бы сейчас на том белом стуле, и юная девочка Диана сделала бы всё идеально, так как я её учил.

Я встал с кровати и подошёл к электронному сейфу, встроенному в стену. Достал привычный набор: шприц с препаратом и седативным.

Оставалось 12 минут.

Я снял пиджак, закатал рукава рубашки до локтей и сел на стул рядом с кроватью. Девушка по прежнему спала.

Когда на экране появились нули, веки девушки дрогнули и она открыла глаза.

Ну здравствуй, мой личный ад.

Глава 2 Рона

Первое, что я почувствовала, проснувшись — запах его духов. Он разбавлял аромат медикаментов, въевшихся в мою кожу и волосы за эти два месяца. Часто я просыпалась от звука его шагов по лестнице. На ней было восемьдесят семь ступеней. Я считала их каждую ночь, когда он спускался.

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Всё тот же серый бетон с трещиной в форме реки, которую я изучила лучше собственного отражения. Она напоминала мне устье реки рядом с домом где я выросла. Где-то справа раздался писк. Одиннадцать ноль-ноль. Я всегда просыпалась в одно и тоже время. Мой организм оказался еще большей тюрьмой, чем этот бункер.

- Ну здравствуй, мой личный ад.

Его голос. Бархатный, спокойный, с лёгкой хрипотцой, которая раздражала меня больше всего. Потому что голос был приятным. Потому что всё в нём было приятным: и лицо и фигура и запах его парфюма. Природа пошутила, создав идеальную оболочку для человека без души. Судя по голосу он устал. Наверно тяжело быть Богом, зная что у тебя руки по локоть в крови.

— Ты сегодня раньше, — сказала я, не оборачиваясь. — Соскучился?

Он тихо усмехнулся. Я услышала, как он ставит шприц на металлический столик.

— Ты же знаешь, я всегда спешу к тебе. Но порой приходится задерживаться на работе.

Я наконец повернула голову. И, как всегда, на долю секунды замерла.

Элиас Рейн стоял у кровати, и свет от монитора падал на его лицо. Тёмные волосы мягкими волнами падали на лоб. Высокие скулы. Глаза — серо-голубые, как расплавленное серебро, с слишком длинными для мужчины ресницами. Волевой подбородок с полными губами, которые иногда приподнимались в полуулыбке, от которой у меня внутри всё переворачивалось. От ярости. Точно от ярости.

Он был красив. И это было самое худшее. Если бы он был уродлив, мне было бы легче. Если бы у него был кривой нос, гнилые зубы, сальные волосы — я бы могла ненавидеть его целиком, без остатка. Но этот ублюдок выглядел как античный бог, который заскучал на Олимпе и решил поиграть в палача.

— Ты не спишь ночами, чтобы придумать новые шутки? — спросил он, садясь на стул рядом.

— Сплю как убитая, — ответила я. — Ты же об этом заботишься.

Он кивнул на ремни на моих запястьях.

— Это для твоей же безопасности.

— Ага. Чтобы я случайно не порезалась о твоё самолюбие.

Уголок его губ дёрнулся.

— Я скучал по твоему языку.

— А я по твоему отсутствию.

Он взял шприц и поднёс к моей шее. Игла холодная, как и всё в этом бункере.

— Ты помнишь, кто ты? — спросил он, вводя препарат.

Я поморщилась от укола и от чёртовой безысходности.

- Помню. Рона Вир. Двадцать восемь лет. Лидер ячейки «Северный ветер» движения «Рассвет». Позывной — «Вихрь».

Он улыбнулся. Искренне, как ребёнок, которому показали фокус.

— Каждый раз удивляюсь.

Он отложил шприц и посмотрел на меня. Внимательно, вглядываясь мне в глаза. И в этом взгляде была не только профессиональная заинтересованность. Это был голод. Как же мне хотелось выцарапать ему глаза.

— Расскажи мне, — попросил он. — Как всё было. До нашей встречи.

Я отвернулась к стене.

— Ты же стираешь это каждый раз. Пытаешься убрать мои воспоминания, зачем тебе их слушать?

— Потому что каждый раз всё иначе. Ты удивительно изобретательна в своей ненависти, - я увидела ямочки на его щеках.

Глаза начали закрываться. Препарат растекался по венам, замедляя мысли, делая их вязкими. Но память — моя проклятая память — цеплялась за картинки, как утопающий за спасательный круг.

---

Мне было двадцать два, когда они забрали моего брата Ариста. Ему было семнадцать. Он играл на гитаре, пел в подвале с друзьями, влюблялся в каждую вторую девушку в школе и писал стихи, которые никому не показывал. Он был глупым, смешным, живым. Он был настоящим.

В тот день он пошёл на митинг. Я отговаривала его — говорила, что это не игра, что за это могут посадить, а я не смогу его вытащить. Он смеялся. «Рон, ты слишком серьёзна. Мы же просто пошумим. Плакаты, лозунги. Максимум — посидим в участке пару часов».

Его не было три дня. Потом четыре. На пятый мне позвонили из Центра Нейрокоррекции. Вежливый женский голос сообщил, что мой брат прошёл «курс социальной адаптации» и готов к возвращению в общество.

Я встретила его на пороге нашей квартиры. Он стоял неестественно прямо, в чистой рубашке, с аккуратной стрижкой. Улыбался вежливо и пусто.

— Здравствуйте, — сказал он. — Вы, должно быть, моя сестра? Мне сказали, что у меня есть сестра.

Я схватила его за плечи, затрясла.

— Арист, это я. Рона. Твоя Рона. Ты помнишь? Ты помнишь, как мы в детстве строили крепость из одеял? Ты помнишь, как ты боялся темноты и спал со мной, пока тебе не исполнилось двенадцать? Ты помнишь свою гитару? Ты помнишь «Странника»?

Он смотрел на меня с вежливым недоумением.

— Простите. Я не помню. Мне сказали, что у меня была «сложная юность», но это всё в прошлом. Сейчас я чувствую себя прекрасно. Я принёс торт.

Я тогда упала на колени прямо в коридоре. И рыдала, пока соседи не вызвали скорую.

Через год он покончил с собой. Никто не понял почему. «У него было всё: учёба, квартира, будущее». Они не знали, что в его голове осталась только одна мысль — записанная в его подкорку компьютерная программа. Программа лояльности. И в какой-то момент она дала сбой.

Я нашла его предсмертную записку. В ней было одно слово: «Пусто».

С тех пор я знала, за что борюсь.

— Ты снова плачешь, — сказал Элиас.

Я открыла глаза. Его лицо было близко. Слишком близко. Он смотрел на мои слёзы с каким-то извращённым восхищением.

— Это от твоего препарата, — соврала я.

— Нет. Первое что ты вспоминаешь: твой брат. — Он сказал это спокойно, без эмоций. — Я читал твоё дело. Ты каждый раз начинаешь с него. Интересно. Я стираю память о нём, а ты снова её восстанавливаешь. Как будто он — якорь, за который ты цепляешься. Твои воспоминания никогда не начинаются с тебя самой.

— Ты не стираешь. Ты убиваешь нас.

— Я даю свободу.

Я рассмеялась. Горько, хрипло.

— Свободу? Ты отнимаешь всё, что делает человека человеком. Ты превращаешь их в пустые оболочки, которые улыбаются и делают то, что нужно Режиму. Ты — мясник, который называет себя врачом.

Он наклонил голову. В его глазах что-то вспыхнуло.

— А ты, Рона? Ты — убийца, которая называет себя революционером. Ты взрывала здания, убивала десятки людей. Тех самых «пустых оболочек», как ты говоришь. Чем ты лучше меня?

— Я убиваю исковерканные вами тела, которые слепо следуют за проклятым Режимом. Ты же убиваешь души.

— Интересная философия.

Он встал и подошёл к компьютеру. Его пальцы застучали по клавишам.

— Значит, начнём с брата. Сегодня сотрём его полностью. Не только периферию. Всё.

Я дёрнулась на кровати. Ремни впились в запястья.

— Нет. Не смей.

— Почему? Тебе же будет легче. Ты перестанешь плакать по ночам. Перестанешь вспоминать его лицо. Перестанешь чувствовать вину. Ведь именно это привело тебя ко мне.

— Вину?

— Ты винишь себя. За то, что не спасла. За то, что отпустила его. За то, что не удержала. — Он повернулся ко мне. — Я читаю это в твоих волнах. Каждый раз. Ты хочешь забыть. Ты просто боишься признаться.

Он был прав. И это было хуже всего.

— Если ты это сделаешь, — прошептала я, — я найду способ убить тебя. Даже если для этого мне придётся умереть самой.

Он подошёл и сел на край кровати. Его рука легла на мою щёку, меня прострелило током.

— Знаешь, иногда мне кажется, что я хочу этого. Чтобы ты убила меня. Но это невозможно, всё потому что я тебе нужен.

— Ты ошибаешься.

— Нужен. Ты ненавидишь меня — и это чувство сильнее всех препаратов. Оно держит тебя на поверхности. Без меня ты бы уже утонула в пустоте. Сейчас я — твой якорь, Рона.

Я смотрела в глаза этого маньяка и понимала, что он говорит правду. И от этого хотелось выть.

---

Первый раз я увидела его в комнате для допросов.

Меня взяли на рассвете. Я готовила взрыв в Центре обработки данных на Пятой авеню — хотела уничтожить серверы с записями всех, кто прошёл очищение. Чистая, холодная месть за Ариста и тысячи других невинных людей.

Нас предали. Кто-то из своих. Я до сих пор не знаю кто. Они ворвались в подвал, где мы собирали бомбу. Я успела выстрелить дважды, прежде чем меня скрутили.

Меня держали в одиночке три дня. Не кормили, не давали спать. Стандартная методика: сломать физически, потом морально.

На четвёртый день меня привели в комнату с белым столом и двумя стульями. Я ожидала увидеть военного, грубого и тупого, как в полицейских боевиках. А увидела — его.

Элиас Рейн вошёл в комнату в белом халате, с планшетом в руках, с этим дурацким выражением лица — спокойным, доброжелательным, как у священника на исповеди.

Он сел напротив и посмотрел на меня в упор. Я не отвела взгляда из принципа.

— Рона Вир, — сказал он наконец. — Лидер ячейки «Северный ветер». Обвиняется в терроризме, покушении на государственную инфраструктуру, убийстве трёх сотрудников правопорядка.

— Пятерых, — поправила я. — Не люблю, когда занижают мои заслуги.

Он улыбнулся. И я, чёрт возьми, зависла. Он был охренительно красив. Глупая, неуместная мысль, которая пронеслась в голове за долю секунды.

— Что ж, — сказал он. — Значит исправим три на пять.

Он отложил планшет и сложил руки на столе.

— Я — доктор Элиас Рейн. Ваш лечащий врач. И я здесь, чтобы помочь вам.

— Помочь? — Я рассмеялась. — Ты собираешься промыть мне мозги и выпустить в мир счастливым зомби. Это ты называешь помощью?

— Я называю это исцелением. Ваша память — это рана. Гнойная, воспалённая. Я её вскрою, очищу и зашью. И вы станете свободны.

— У нас с тобой разные понятия о свободе.

Он наклонился вперёд. Его глаза были совсем близко.

— А что, собственно, делает вас вами, Рона? Ненависть? Боль? Желание мстить? Это не личность. Это — болезнь.

— Пошёл ты к чёрту со своим лечением, доктор.

— Ну что ж. — Он выпрямился. — Готовьтесь, мы скоро начнём.

---

Первое очищение длилось четыре часа.

Меня пристегнули к белому стулу. Электроды на висках. Иглы в венах. Аппарат «Мизантоп-7» — я знала это название из подпольных листовок. Он стоял в углу, огромный, гудящий, как улей.

Элиас сел напротив, за монитор. Его лицо было спокойным и сосредоточенным.

— Постарайтесь расслабиться.

— Ты издеваешься?

Он нажал кнопку. И мир взорвался.

Я не могу описать это словами. Это как если бы кто-то взял твою голову, открыл её, как консервную банку, и начал вытаскивать оттуда кусочек за кусочком. Каждая вытащенная картинка оставляла дыру, и в эту дыру тут же заливалась серая, вязкая тишина.

Я видела, как исчезает лицо Ариста. Сначала пропали веснушки на его носу. Потом — ямочка на левой щеке. Потом — звук его голоса. Потом его просто не стало.

Я кричала от ужаса и тоски.

А он сидел напротив и смотрел на меня. И в его глазах было что-то необъяснимое. Что-то тёмное, голодное, как у человека, который смотрит в костёр и не может отвести взгляд.

Когда всё закончилось, я обмякла на стуле. В голове было пусто. Какой-то белый шум. Я не помнила, как меня зовут.

Элиас подошёл и расстегнул ремни. Его руки были тёплыми. Он придержал меня за плечи, чтобы я не упала.

— Тише, — сказал он. — Всё хорошо. Вы в безопасности.

Я подняла на него глаза. И вдруг поняла, что не помню, кто он. Но лицо его было красивым. И голос — приятным. И почему-то от этого хотелось плакать.

Он довёл меня до палаты. Уложил на койку. Укрыл одеялом.

— Отдыхайте, — сказал он. — Завтра будет легче.

Он уже стоял в дверях, когда я прошептала:

— Спасибо.

Он обернулся. И я увидела на его лице выражение, которое не могла тогда понять. Теперь понимаю. Это было разочарование.

---

Ровно в одиннадцать вечера я открыла глаза.

Память вернулась. Вся. До последней картинки. Брат, его гитара, его стихи, его пустые глаза в день возвращения. Митинг, взрыв, крики.

И он. Элиас Рейн. Человек, который пытался меня стереть.

Я дёрнулась на кровати. Ремни на запястьях натянулись. Я закричала от ярости.

Дверь открылась. Он вошёл и навис надо мной, закрывая широкой спиной лампу на потолке.

— Ты всё помнишь, — сказал он. — Это удивительно.

— Отстегни меня чёртов ублюдок.

Он улыбнулся. И в этой улыбке было что-то новое. Охотничий азарт.

— Нет, — сказал он. — Я тебя никуда не отпущу.

— Ты псих.

— Возможно. — Он сел на стул рядом. — Но ты — уникальна. Твоя память регенерирует. Как хвост у ящерицы. Я никогда такого не видел.

— Поздравляю. Теперь отстегни меня.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что ты попытаешься меня убить.

— А в твоей смазливой голове есть мозги.

— Вот видишь. Мы уже понимаем друг друга.

Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего у меня внутри всё сжималось. Не страх. Что-то хуже. Я была для него не пациентом. Я была находкой. Сокровищем. Он смотрел на меня так, как смотрят на редкую бабочку, которую поймали и собираются пришпилить к доске.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спросила я.

— Всё, что смогу, — ответил он.

---

Прошло два месяца.

Каждую ночь — очищение. Каждое утро — пустота. Каждый вечер в одиннадцать — возвращение. И он, сидящий рядом, пристально наблюдающий за мной. Интересно он когда-нибудь спит?